Максим Чурилов – Это было в прошлой жизни (страница 3)
Добравшись до «Форда», Макс буквально рухнул на водительское сиденье. Захлопнул массивную дверь, словно отсекая лезвием шум внешнего мира. Салон мгновенно запотел от его тяжелого, влажного дыхания и мокрой одежды. Он положил голову на холодный пластик руля и закрыл глаза.
Тишина. Только яростная барабанная дробь дождя по металлической крыше. У него заложило уши, так что даже собственные мысли были не слышны.
Он ждал, что именно сейчас, когда он остался один, придет истерика. Что его, наконец, накроет очищающей волной рыданий, как это бывает в драматических фильмах после похорон. Он хотел заплакать. Но внутри было абсолютно, пугающе сухо. Застывшее мертвое озеро, скованное многометровым льдом.
И только одна мысль, как заноза, не давала ему покоя. Перед внутренним взором, на обратной стороне плотно сжатых век, стояло лицо той незнакомки. Ее пронизывающий, темный взгляд, полный невыносимого понимания.
Кто она? Студентка с потока матери? Дочь кого-то из забытых соседей? Почему она пришла без зонта и стояла поодаль, словно не смея приблизиться к кругу «официально скорбящих»?
Макс поднял голову, тяжело вздохнул и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель заурчал, печка снова начала гнать теплый, сухой воздух, пытаясь высушить промокшую насквозь шерсть на плечах. Он включил фары, разрезав серый полумрак кладбища двумя желтыми лучами, и медленно, стараясь не буксовать в грязи, поехал по извилистой гравийной аллее к выходу.
Выезжая за чугунные ворота Маунт-Оберн, он бросил последний долгий взгляд в зеркало заднего вида. Кладбище тонуло в осеннем тумане и дожде, превращаясь в призрачную, размытую театральную декорацию. Макс включил поворотник и влился в плотный поток машин на трассе. Он ехал в свой пустой, пахнущий лекарствами и смертью дом, совершенно не представляя, как ему проснуться завтра утром. Зачем ему просыпаться.
Дома было все так же холодно, как в склепе.
Макс не стал щелкать выключателями. Скинув мокрое, потяжелевшее пальто прямо на пол в темной прихожей, он прошел на кухню, оставляя на старом дубовом паркете грязные, мокрые следы ботинок. Ему было плевать. На столе сиротливо стояла чашка с засохшей кофейной гущей на дне — он пил из нее еще при жизни матери, в то утро, когда у нее случился последний приступ. Теперь эта чашка казалась археологическим артефактом из другой эры, из цивилизации, которая вымерла.
Он достал из верхнего шкафчика бутылку дешевого бурбона, сорвал пластиковую пломбу, не утруждая себя поисками стакана, и сделал два больших глотка прямо из горла. Обжигающий жар прокатился по пищеводу, ударив в пустой желудок. Алкоголь не принес никакого эмоционального облегчения, лишь усилил тупую пульсацию крови в висках и слегка расслабил сведенные судорогой мышцы спины.
Макс прошел в гостиную и прямо в грязных туфлях и костюме рухнул на старый кожаный диван. Снаружи стремительно темнело, тени в комнате удлинялись, приобретая зловещие, изломанные очертания. Он лежал, бессмысленно глядя в потолок, и слушал, как в углу размеренно тикают старинные напольные часы с маятником.
Тик-так. Тик-так. Время, которое для его матери остановилось навсегда, для него продолжало свой равнодушный, неумолимый бег.
Он закрыл глаза, моля о том, чтобы провалиться в небытие, но вместо спасительной пустоты перед ним снова и снова возникало бледное лицо, обрамленное мокрыми прядями каштановых волос. В груди, там, где должна была зиять невыносимая боль утраты, вдруг слабо, неуверенно шевельнулось крошечное, почти незаметное любопытство. Единственная живая эмоция за трое суток. Маленькая, робкая искра жизни в огромном бетонном саркофаге.
С этой хрупкой мыслью Макс, наконец, провалился в тяжелый, липкий, лишенный сновидений химический сон. За окном продолжал монотонно хлестать осенний бостонский дождь, смывая следы сегодняшнего дня.
Последующие три недели слились для Макса в один бесконечный, серый, тягучий, как патока, день.
Он превратился в призрака, блуждающего по лабиринтам собственного дома. Взял бессрочный неоплачиваемый отпуск в архитектурном бюро, сухо сообщив по электронной почте о «семейных обстоятельствах». Он перестал отвечать на звонки. Когда стационарный телефон в коридоре начинал надрывно, истерично звонить, Макс просто стоял, прислонившись плечом к стене, и пустыми глазами смотрел на аппарат, пока не щелкал автоответчик, записывая очередное взволнованное сообщение от тети Сары или встревоженных коллег. В конце концов, на седьмой день, он просто выдернул шнур из розетки. Его мобильная «Моторола» давно разрядилась и валялась где-то под диваном, мертвая и бесполезная.
Он перестал бриться. Ел только тогда, когда желудок начинал сводить болезненными спазмами — в основном сухие хлопья прямо из коробки или консервированный суп, который разогревал прямо в банке.
Днем он механически, как запрограммированный робот-ликвидатор, собирал вещи матери в картонные коробки. Это была изощренная, мучительная форма тактильной самоистязающей терапии. Он снимал с вешалок ее платья, вдыхая остатки духов, перебирал старые, затертые виниловые пластинки с джазом, сортировал по алфавиту тяжелые книги по истории искусств.
Каждая вещь была якорем, тянущим на дно памяти. Фарфоровая чайная пара со сколотым краем, из которой она пила только по воскресеньям. Старый кожаный блокнот с ее неровным, летящим, торопливым почерком — списки покупок вперемешку с цитатами из Гете. Билет на балет «Щелкунчик» четырехлетней давности, служивший закладкой в томике стихов. Наполовину пустой флакон крема для рук на ночном столике.
Он паковал свою прошлую жизнь в грубый картон, заклеивал широким коричневым скотчем — резкий, рвущий уши звук отрываемой липкой ленты эхом разносился по пустому дому — и сдвигал коробки в угол гостиной, методично строя из них баррикаду. Защитную стену. Мавзолей.
Но к концу третьей недели, когда ноябрь вступил в свои самые темные и холодные права, дом стал невыносим. Запах камфоры, лекарств и розовой воды окончательно выветрился, уступив место мертвому запаху пыли, нежилого помещения и немытого тела самого Макса.
Стены начали физически давить. Старые викторианские обои с тускнеющим цветочным узором, казалось, сужались, по миллиметру сдвигаясь к центру комнат, выкачивая из пространства последний кислород. Макс начал просыпаться по ночам от того, что задыхался, судорожно хватая ртом спертый воздух.
Ему нужен был воздух. Ему нужно было пространство, не ограниченное стенами, впитавшими агонию и смерть.
Пространство, где нет коробок, прошлого и тишины. Пространство, которое будет громче, чем его собственные мысли.
Утром двадцать второго дня он бросил моток скотча на пол, взял с тумбочки ключи от машины и вышел за дверь.
Глава 2. Свинцовый прилив
Трасса 1А уходила на север, виляя ужом вдоль изрезанного скалами побережья Массачусетса. Старый синий «Форд» Макса с глухим рычанием пожирал мили влажного, блестящего асфальта, разрезая плотный, молочный туман, неумолимо ползущий с океана на материк.
Из приоткрытого на пару дюймов окна дул пронизывающий ноябрьский ветер, но Макс не поднимал стекло. Ему физически был необходим этот агрессивный холод. Он отрезвлял, замораживал липкие, гниющие мысли, заставлял кожу на лице стягиваться, а руки покрываться колкими мурашками. Это было болезненное, но спасительное напоминание о том, что его тело все еще функционирует, гоняет по венам кровь, даже если внутри, в районе солнечного сплетения, все давно и безнадежно вымерло.
Он не планировал эту поездку. Просто в какой-то момент, стоя посреди гостиной, превращенной в картонный мавзолей из коробок с вещами матери, он почувствовал, что задыхается. Он бросил недопитую, остывшую чашку кофе прямо в раковину — звук ударившегося о сталь фарфора эхом отлетел от стен, — схватил ключи, накинул старую, потертую на локтях кожаную куртку поверх свитера и вышел из дома, даже не заперев дверь на верхний замок.
Машина, казалось, сама вынесла его за пределы Бостона. Мимо проносились сонные осенние пригороды: Линн, Свампскотт, Марблхед. Одинаковые аккуратные дома с пожухлыми газонами, пустые веранды, с которых уже давно убрали летнюю мебель. Макс смотрел на них сквозь лобовое стекло, как на декорации к фильму, который он больше не хотел смотреть.
К полудню, когда серое небо стало еще плотнее, словно налившись свинцом, он свернул на узкую, присыпанную колотым гравием дорогу, ведущую к пляжу «Крессент-Блафф».
Это было дикое, неприветливое место к северу от Глостера, полумесяцем врезающееся в изломанный, скалистый берег. Летом сюда изредка забредали туристы-одиночки или местные подростки, ищущие уединения, но поздней осенью пляж принадлежал только крикливым чайкам и яростным штормовым ветрам.
Макс заглушил двигатель на пустой грунтовой парковке. Перед ним, за узкой полосой пожелтевшей, примятой ветром дюнной травы, расстилалась бескрайняя, кипящая серая масса.
Атлантический океан штормило. Тяжелые, трехметровые волны цвета мокрого асфальта и бледной синевы с первобытным ревом обрушивались на песчаный берег. Они разбивались в грязную белую пену и с шипением отступали, обнажая мокрые, черные валуны, похожие на спины спящих доисторических китов. Низкое небо нависало над самым горизонтом, стирая границу между водой и воздухом, сливаясь в единую мрачную, давящую палитру.