Максим Чурилов – Это было в прошлой жизни (страница 4)

Здесь было шумно. Оглушительно, тотально шумно.

Рев прибоя, гул перекатывающихся на дне камней и непрерывный, высокий свист ветра сливались в единый, очищающий звуковой хаос. Это было именно то, что инстинктивно искал Макс. Мощь, способная своей амплитудой заглушить микроскопическую, но невыносимую тишину его пустого дома.

Он толкнул дверцу машины. Ветер тут же ударил в грудь, попытался сорвать с плеч кожаную куртку, растрепал отросшие за три недели изоляции волосы, швырнув их в глаза. Макс сделал глубокий вдох. Воздух был густым, тяжелым, он обжигал легкие. Он был насквозь пропитан резким запахом соли, гниющих на берегу водорослей, йода и сырого, холодного гранита.

Этот запах не имел ничего общего с деликатными, удушливыми ароматами человеческого горя — ладаном, формалином или увядающими лилиями. Океан пах равнодушием. Ему было абсолютно плевать на человеческие трагедии, на сиротство, на смерть. В этой колоссальной, слепой безразличности стихии Макс впервые за месяц нашел странное, извращенное утешение.

Он спустился по ветхим деревянным ступенькам, наполовину засыпанным нанесенным песком, на сам пляж. Влажный, спрессованный отливом песок глухо пружинил под тяжелыми ботинками. Макс пошел вдоль зигзагообразной линии прибоя, опустив голову, засунув окоченевшие руки глубоко в карманы куртки. Ледяная вода периодически накатывала, облизывая подошвы его обуви — тех самых туфель, в которых он стоял на кладбище, — и с шуршанием отступала назад, утягивая за собой обломки панцирей крабов и перламутровые осколки ракушек.

Он шел, не считая времени, не чувствуя дистанции, просто машинально переставляя ноги в ритме накатывающих волн. В голове было пусто. Настоящая, стерильная пустота, выметенная ветром, которая, наконец-то, не причиняла фантомной боли. Это была анестезия.

И вдруг он остановился.

Метрах в пятидесяти впереди, у самой кромки воды, там, где волны с особой жестокостью разбивались о гранитный мыс, стояла человеческая фигура.

Макс прищурился, защищая глаза от летящих соленых брызг и мелкого песка, больно секущего лицо. Сердце, до этого бившееся ровно, глухо и лениво, вдруг споткнулось о ребра и замерло на долю секунды.

На фигуре было темно-синее, почти черное мужское шерстяное пальто. Широкие полы отчаянно, как сломанные крылья, трепал ветер. Девушка стояла спиной к нему, ссутулившись, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь удержать внутри остатки тепла. Ее длинные, густые каштановые волосы метались на ветру, спутываясь в узлы.

Она.

Та самая девушка с кладбища Маунт-Оберн. Девушка без зонта, чье бледное лицо, стекающие по подбородку капли дождя и пронзительный, пугающе понимающий взгляд преследовали его каждую ночь, когда он закрывал глаза.

Разум Макса забуксовал, отказываясь обрабатывать информацию. Как она здесь оказалась? Это случайность? Безумное совпадение? Или у него все-таки начались клинические галлюцинации на почве затяжного стресса и истощения нервной системы? Пляж Крессент-Блафф находился в сорока милях от его дома в Кембридже. Встретить здесь хоть кого-то в разгар рабочего вторника в ноябре было маловероятно; встретить ее — статистически невозможно.

Он стоял, парализованный собственной нерешительностью, пока ледяная вода омывала его ботинки. Инстинкт самосохранения, выработанный и отточенный за последние недели, истошно требовал развернуться и уйти. Вернуться в машину. Спрятаться обратно в свою раковину, не впускать никого в свое разрушенное, неприглядное пространство.

Но ноги, вопреки всякой логике, сами сделали шаг вперед. Мокрый песок глухо захрустел под подошвами.

— Возможно мне нужно с кем-то познакомиться, — тихим голосом подумал он вслух пытаясь себя убедить.

Он подходил к ней медленно, со спины, словно боясь спугнуть дикое животное. Чем ближе он подходил, тем реальнее она становилась. Никакая это была не галлюцинация. Он уже видел темные катышки на грубой шерсти ее пальто, видел, как напряжена тонкая линия ее шеи, как побелевшие от холода пальцы судорожно сжимают поднятый воротник.

За оглушительным грохотом волн она физически не могла слышать его шагов. Макс остановился в трех шагах от нее, оказавшись в зоне ее невидимой орбиты.

— Вы стояли под дождем без зонта, — произнес он.

Его голос прозвучал неестественно хрипло, надтреснуто, сорванно от долгого молчания. Звук едва пробился сквозь стену ветра, но девушка вздрогнула так сильно, словно он коснулся ее оголенным проводом.

Она резко обернулась.

Их взгляды снова встретились. Как тогда, три недели назад, через зияющую глиняную могилу.

Ее лицо раскраснелось от ледяного ветра, кончик носа слегка припух, а на длинных ресницах дрожали то ли мелкие брызги океана, то ли невыплаканные слезы. В ее темных, глубоко посаженных глазах на секунду мелькнул инстинктивный испуг. И снова — тем самым глубоким, обезоруживающим, сканирующимпониманием, от которого у Макса напрочь перехватило дыхание.

— Я думала, вы меня не заметили тогда, — ее голос оказался неожиданно низким, но всё еще достаточно женственным, с легкой, приятной бархатной хрипотцой. В нем не было ни капли фальшивого удивления или кокетства.

— Заметил, — Макс не отводил взгляда, борясь с желанием сутулиться. Он чувствовал себя странно уязвимым, раздетым до костей, стоя здесь, на продуваемом всеми ветрами краю континента, перед совершенно незнакомым человеком. — Кто вы были ей?

Девушка слабо, едва заметно уголками губ, улыбнулась. Эта улыбка не коснулась ее глаз. Она отпустила воротник пальто и засунула озябшие красные руки в глубокие карманы.

— Я Эмили, — сказала она. — Меня зовут Эмили.

— Макс.

— Я знаю.

Очередная тяжелая волна с пушечным грохотом разбилась о гранитный валун в паре метров от них, окатив обоих плотным облаком ледяной водяной пыли. Макс инстинктивно зажмурился и отвернул лицо. Когда он снова открыл глаза, то увидел, как Эмили, не дрогнув, по привычке неосознанно слизывает соленые капли с обветренных губ.

— Вы знали мою мать? — спросил он, задавая вопрос, который мучил его все эти недели, пульсируя в висках бессонными ночами.

Эмили медленно покачала головой, глядя куда-то за его правое плечо, на бушующий серый горизонт.

— Нет. Я никогда не видела Элеонору при жизни. И даже не знала ее имени до того дня.

Этот ответ сбил Макса с толку. Вся логика рушилась. Нахмурившись, он сделал еще один шаг ближе, вторгаясь в ее личное пространство, чтобы им не приходилось перекрикивать ветер.

— Тогда что вы делали на ее похоронах? — в его голосе прорезалась жесткая, оборонительная нота. — И почему смотрели на меня… так?

Эмили опустила глаза. Носком своего старого замшевого ботинка, уже изрядно испачканного песком и пропитанного соленой водой, она начала методично ковырять гладкий черный камень, наполовину ушедший в песок. Повисла тяжелая, плотная пауза, заполненная только равнодушным ревом океана.

Макс уже решил, что перешел черту. Что она сейчас просто повернется и молча уйдет прочь, оставив его наедине с этой загадкой. Он даже почувствовал укол сожаления. Но Эмили вдруг снова подняла на него глаза. Защитные барьеры в них рухнули, и там стояла откровенная, неприкрытая, сырая боль.

— Год назад, — тихо начала она, более нежным голосом. Ветер относил ее слова в сторону, и Максу пришлось податься вперед, напрягая слух. — Ровно четырнадцать месяцев назад я потеряла младшую сестру. Лейкемия. Ей было всего девять лет…

Макс замер.

— После ее похорон… я сломалась, — голос Эмили был ровным, но в этой ровности чувствовалось колоссальное напряжение, словно она шла по натянутому канату над пропастью. — Я перестала спать. Перестала есть. Я вообще перестала разговаривать. Я часами сидела в пустой ванне и смотрела на кафель. Мой психотерапевт, когда таблетки перестали работать, посоветовала мне одну странную, жестокую вещь.

Она сглотнула, и Макс увидел, как дернулось ее горло.

— Она сказала: «Иди туда, где люди плачут легально. Иди на чужие похороны. Посмотри на чужое горе, Эмили, чтобы понять, что твое — не единственное в этом чертовом мире. Что ты не одна в этой абсолютной темноте». Сначала я подумала, что это бред. Я больше не ходила к нему, но позже мне ничего не осталось как попробовать это…

Ветер неистово трепал куртку Макса, ледяная вода просочилась сквозь швы ботинок, но он перестал чувствовать холод. В его груди, в самом центре что-то болезненно, с громким внутренним треском щелкнуло.

— Я приходила на Маунт-Оберн каждый вторник, — продолжила Эмили. Ее голос предательски дрогнул, но она упрямо, почти с вызовом смотрела ему прямо в глаза. — Как на работу. Стояла в стороне, за деревьями. Смотрела на семьи, на их слезы, слушала проповеди священников. И мне… как ни стыдно это признавать, становилось чуть легче. От понимания этого я каждый вечер корю себя, но это так. Я видела, что люди продолжают дышать даже после того, как их сердце вырвали. Я знала, что я не сумасшедшая. Вроде бы. Что я не одна. Но в тот день, на похоронах вашей мамы… я посмотрела на вас.

Она замолчала. Нижняя губа ее слегка подрагивала.

— И что вы увидели? — хрипло, почти шепотом спросил Макс. Ему казалось, что если он заговорит громче, эта девушка разобьется вдребезги.

— Я увидела человека, который умер вместе с ней, — выдохнула Эмили. — Вокруг вас стояла целая толпа. Они плакали, они говорили правильные слова сочувствия, хлопали вас по плечу. А вы были… пустым. Идеально замороженным. Я узнала этот взгляд, Макс. Господи, я сама смотрела в зеркало точно таким же взглядом почти год. Мне так сильно захотелось подойти к вам. Прорваться через эту толпу с черными зонтами и… не знаю. Просто коснуться вашей руки. Сказать вам, что вы не один. Но я испугалась. Выглядела бы как городская сумасшедшая. Меня не раз уже так называли…