Максим Чурилов – Это было в прошлой жизни (страница 1)
Максим Чурилов
Это было в прошлой жизни
Глава 1. Чёрные зонты
Дождь начался еще до рассвета. Он не барабанил по стеклам в истерике и не хлестал наотмашь, как это бывает во время летних бостонских гроз. Это был тягучий, методичный, ледяной ноябрьский дождь — из тех, что незаметно проникают под кожу, забираются в легкие и оседают там привкусом ржавчины и сырости. Капли монотонно, с пугающей регулярностью метронома, ударялись о жестяной карниз старого викторианского дома на окраине Кембриджа.
Кап. Кап. Кап. Каждый удар отдавался глухим, пульсирующим эхом в пустой черепной коробке Макса. Кап… Кап… Что-то, пожалуй, в этом было… Тысячи лет эта вода путешествует по миру, и как никто из нас видит смерть и человеческое горе. Дождь помогает нам, небеса выражают те чувства, что мы не всегда способны подарить этому дню…
Он сидел на самом краю разобранной кровати, сгорбившись, уперев острые локти в колени, и неотрывно смотрел на свои руки. В комнате царил тяжелый, сизый полумрак. Тусклый уличный свет едва пробивался сквозь плотные льняные шторы, выхватывая из темноты лишь медленно кружащиеся в воздухе пылинки. В доме было тихо… Не просто тихо — это была мертвая, звенящая тишина остановившегося времени. Больше не гудел кислородный концентратор в соседней комнате, равномерно накачивая воздух в легкие, которые отказывались работать. Не скрипели половицы под грузными шагами ночной сиделки. Не было слышно слабого, надрывного, булькающего кашля, который последние полгода заставлял Макса вскакивать посреди ночи в холодном поту, с колотящимся в горле сердцем.
Всё закончилось. Три дня назад…
Макс медленно моргнул, физически чувствуя, как под веками скрежещет сухой песок. Он не спал уже почти семьдесят часов. Его тело функционировало на чистом автопилоте, поддерживаемое лишь литрами черного кофе и вязким, всепоглощающим чувством нереальности происходящего. Внутри него не было ни слез, ни истерики, ни того надрывного кинематографичного горя, о котором пишут в дешевых романах, всё это было в мгновение, но не имело никакого смысла. Там, где раньше пульсировала жизнь, теперь застывал тяжелый, холодный бетон. Эмоциональная кома. Радикальный защитный механизм психики, отключивший все рецепторы к чертовой матери, чтобы организм просто не умер от болевого шока. Многие пишут об этом, но прожившие хоть раз — молчат…
На прикроватной тумбочке из темного поцарапанного временем ореха коротко, агрессивно завибрировал телефон — массивная черная раскладушка «Motorola». Вибрация передалась по дереву, заставив мелко дребезжать стеклянный стакан с недопитой водой. Загорелся крошечный монохромный внешний экран, осветив угол тумбочки мертвенно-зеленым светом.
Тетя Сара. Четвертый пропущенный за это утро. Макс точно знал, что она скажет. Что нужно выезжать. Что агентство ритуальных услуг уже подготовило шатер. Что из-за дождя дороги размыло, и трафик на Сторроу-Драйв будет ужасным. Он не стал открывать крышку. Он просто сидел и смотрел, как аппарат дрожит на дереве, пока телефон не умолк, и экран снова не погас, погрузив комнату в прежнюю серость.
— Надо одеваться… Да время уже… Пора.
Он заставил себя встать. Колени отчетливо хрустнули в тишине. Воздух в спальне казался спертым, он пах застоявшейся пылью и легким, уже выветривающимся, но все еще узнаваемым ароматом камфоры и медицинского спирта — запахом угасания, который въелся в обои, в персидские ковры, в саму деревянную структуру этого старого дома. Макс подошел к шкафу и потянул за обшарпанную латунную ручку.
На плечиках, в матовом пластиковом чехле, висел черный костюм. Тот самый, который он купил пять лет назад на выпускной в архитектурном колледже. Кажется, много времени прошло с того счастливого времени. С тех пор он надевал его лишь однажды — на собеседование в бюро, где сейчас работал. Теперь у этого куска черной шерсти появилось новое, окончательное предназначение.
Макс потянул за собачку молнии. Сухой, резкий треск пластика разорвал тишину комнаты, царапнув по натянутым нервам.
Ткань костюма была холодной и жесткой на ощупь. Одеваясь, он действовал абсолютно механически, словно собирал макет здания, а не собственное тело. Белая рубашка. Холодные пластиковые пуговицы, скользящие в петлях под непослушными пальцами. Черные брюки. Узкий галстук.
Он подошел к ростовому зеркалу в прихожей. Оттуда на него смотрел незнакомец. Лицо осунулось, скулы заострились, обтянутые бледной кожей с едва заметным сероватым оттенком. Под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени от недосыпа. Темные волосы, обычно слегка растрепанные, сейчас были безжизненно прилизаны назад. Но взгляд… Это было самое пугающее. Глаза, когда-то живые, цепкие, подмечающие каждую деталь пространства, сейчас напоминали два куска матового морского стекла. В них ничего не отражалось…
Макс стянул узел галстука под кадыком. Пальцы слегка дрожали.
«Не затягивай так туго, милый, ты же задохнешься», — фантомом, совершенно непрошено, прозвучал в голове голос матери.
Голос из того времени, когда она еще была здорова. Когда в доме пахло яблочным пирогом с корицей, свежей типографской краской утренних газет «Бостон Глоуб» и ее любимыми духами с нотками фрезии. Ему нравились эти духи, он помнил их полжизни. Макс сильно зажмурился. Сглотнул твердый, колючий ком, вставший поперек горла. Бетон внутри слегка треснул, грозясь выпустить наружу невыносимую агонию, разрушить плотину. Он усилием воли заблокировал воспоминание. Сжал челюсти так, что скрипнули зубы, развернулся на каблуках и потянулся за черным шерстяным пальто.
Выйдя на крыльцо, он окунулся в промозглый бостонский ноябрь. Ветер мгновенно забрался под воротник, обжигая беззащитную шею ледяными пальцами. Воздух был перенасыщен запахом гниющей листвы, мокрого асфальта и выхлопных газов, доносящихся откуда-то с трассы. Да до того был едким, что он почувствовал жжение в носу. На подъездной дорожке сиротливо стоял его темно-синий «Форд». На капоте лежал толстый слой мокрых, намертво прилипших к металлу кленовых листьев, похожих на чьи-то оторванные ладони.
Макс сел за руль. Кожаное сиденье жалобно скрипнуло и обдало тело холодом. Он вставил ключ в замок зажигания и повернул. Двигатель чихнул, натужно завыл, сопротивляясь сырости, захлебнулся, но со второй попытки все же завелся, наполнив салон ровным, успокаивающим гулом. Автомагнитола тут же включилась, выплюнув в тишину салона жизнерадостный поп-мотив какой-то радиостанции.
Макс резким, злым движением ударил по кнопке питания, убив звук. Он не был зол на неё, скорее на себя самого, потому что злился.
Он включил печку на максимум и активировал дворники. Старые резиновые щетки с протяжным, жалобным скрипом поползли по стеклу, смахивая воду и мертвые листья.
Вжик-вжик. Вжик-вжик. Этот ритмичный звук, похожий на дыхание больного астмой, будет преследовать его еще очень долго.
Дорога до кладбища Маунт-Оберн заняла сорок минут, которые полностью выпали из его памяти. Он вел машину на одних спинномозговых рефлексах, глядя сквозь залитое дождем лобовое стекло на размытые серые силуэты других автомобилей, на красные расплывающиеся пятна стоп-сигналов, на прохожих, жмущихся под цветными зонтами на автобусных остановках.
Город жил своей жизнью. Люди спешили в офисы, пили обжигающий кофе из картонных стаканчиков, слушали музыку в своих громоздких mp3-плеерах, пряча белые и черные провода под шарфами, раздраженно сигналили в пробках. Для них этот вторник был просто очередным мокрым вторником. Мир не остановился, не замер в почтительной тишине от того, что персональный мир Макса только что рухнул и рассыпался в пыль. Эта мысль не вызывала злости или обиды. Она вызывала лишь глубокое, философское раздумье. Мы все — просто пыль на ветру.
Когда «Форд» свернул на извилистую дорожку, ведущую к кованым воротам кладбища, гравий глухо захрустел под шинами. Маунт-Оберн больше походил на огромный, мрачный готический парк, чем на место скорби. Вековые дубы и плакучие ивы тянули свои голые, черные, узловатые ветви к низкому свинцовому небу. Старые гранитные склепы и обелиски, потемневшие от времени и покрытые скользким зеленым мхом, сливались с осенним пейзажем в единое меланхоличное полотно.
Макс припарковался у обочины, недалеко от участка, где сквозь пелену дождя виднелся натянутый темно-зеленый брезентовый шатер. Заглушил двигатель. Скрип дворников прекратился. В наступившей тишине салона было слышно только, как тяжелые капли ожесточенно и глухо барабанят по металлической крыше машины.
Макс посмотрел на свои руки, неподвижно лежащие на оплетке руля. Бледные, с выступающими венами. Они казались чужими. Принадлежащими манекену. Он сделал глубокий, медленный вдох, наполнив легкие спертым воздухом, пропитанным автомобильным освежителем с химическим запахом искусственной ванили, от которого у него постоянно болела голова, и толкнул дверь.
Удар стихии. Ветер тут же попытался вырвать дверцу из рук, а мелкая, колючая водяная пыль мгновенно осела на волосах и скулах. Макс вышел на сырую, чавкающую траву. Его начищенные туфли сразу же погрузились в раскисшую землю, пачкаясь в рыжей грязи. Он не взял зонт. Просто забыл о его существовании. Засунув руки глубоко в карманы пальто и ссутулившись, он медленно побрел в сторону зеленого шатра.