Максим Байтович – Пепел Эдема (страница 3)

Он обернулся.

К нему шёл Аким — начальник смены, приземистый мужик с крысиным лицом и вечно прищуренными глазами. Аким был из тех, кто выжил не потому, что был сильным или умным, а потому, что умел вовремя подставить другого. На станции его не любили, но терпели: он знал тоннели лучше многих.

— Чего тебе? — спросил Егор.

— Ты завтра идёшь наверх, — сказал Аким, останавливаясь в двух шагах.

Егор прищурился.

— С чего бы?

— Приказ Совета. Нужны антибиотики. У Мельника в лазарете кончились. В том районе, у канала, есть аптека. Говорят, не разграблена.

— Говорят, — повторил Егор. — Кто говорит?

— Да какая разница? Картограф разведал. Сказал, чисто.

— Картограф в прошлый раз тоже сказал «чисто». А вернулись двое из пяти.

Аким пожал плечами, и это пожатие было омерзительным в своей безразличности.

— Твоё дело маленькое. Пойдёшь с группой. Шесть человек. Выход в пять утра. Если откажешься — снимут с поста. Сам знаешь, что это значит.

Егор знал. Снятого с поста отправляли в самые грязные работы: чистить выгребные ямы, разбирать завалы, кормить свиней. Или ещё хуже — отправляли «на разведку» в дальние тоннели, откуда не возвращались.

— Ладно, — сказал он. — Пойду.

Аким кивнул и уже собирался уходить, но на мгновение задержался.

— Как сестра? — спросил он, не оборачиваясь.

Егор не ответил.

Аким усмехнулся — тихо, гадко — и растворился в полумраке.

Егор жил в боксе номер семнадцать — маленькой комнатке, переделанной из старой служебной подсобки. Стены были завешаны старыми одеялами, чтобы хоть немного держать тепло. На полу лежал матрас, набитый сушёными водорослями. На кривой полке — пара книг, которые Егор не читал, но берёг: бумага была ценнее патронов.

Сестра сидела на матрасе, поджав под себя ноги, и перебирала старые пуговицы. Их было много — разноцветных, облупившихся, с латунными ушками. Она раскладывала их по цветам: серые к серым, чёрные к чёрным.

— Привет, — сказал Егор, закрывая за собой дверь.

Лера подняла голову. Ей было тринадцать. Худенькая, с острыми ключицами и огромными глазами, которые казались ещё больше от бледности. На левой руке, от запястья до локтя, кожа была нездорового серого оттенка — будто присыпана цементной пылью.

Каменная болезнь.

Она появилась у Леры два года назад. Сначала — маленькое пятнышко на ладони. Потом пятно стало расти, кожа затвердела, потеряла чувствительность. Врач со станции, седой и вечно усталый Мельник, сказал, что это мутация. Что она не заразна. Что лекарства нет. Что со временем окаменение распространится по всему телу.

Сколько времени у неё оставалось, Мельник не сказал. Но Егор видел, как пятно росло. Видел, как сестра перестала играть с другими детьми, как перестала выходить из бокса.

— Привет, — тихо ответила Лера.

— Матрёна передала лепёшку. Свежая.

— Не хочу.

— Надо.

Он сел рядом, развернул вощёную бумагу. Лепёшка была тёплой, пахла грибами и чем-то пряным. Егор отломил кусок и протянул сестре. Она покачала головой.

— Лер, — сказал он мягко. — Ешь.

Она посмотрела на него. В её глазах было то, чего Егор боялся больше всего: смирение. Не детская капризность, не грусть, а спокойное, взрослое принятие.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы жить.

— Зачем?

Он не нашёл ответа.

Лера снова опустила глаза к пуговицам. Её пальцы — тонкие, почти прозрачные — перебирали их медленно, как чётки.

— Я сегодня слышала пение, — сказала она вдруг.

Егор замер.

— Что?

— Пение. Из-под пола. Оно было красивое. Как мамина колыбельная. Ты не слышал?

Он не знал, что ответить. Колыбельная. Он не помнил маминой колыбельной. Он вообще почти не помнил матери. Только тепло. И запах чего-то сладкого.

— Тебе показалось, — сказал он.

— Нет, — Лера покачала головой. — Оно было настоящее. Оно звало меня.

Егор почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Звало? Куда?

— Вниз. Говорило, что там тепло. И что там не больно.

Он резко встал. Внутри всё сжалось в тугой узел.

— Не смей, — сказал он громче, чем собирался. — Слышишь? Не смей его слушать. Это... это мутанты. Они заманивают. Понимаешь?

Лера посмотрела на него снизу вверх. Её лицо было спокойным, как вода в подземном озере.

— Хорошо, — сказала она.

И это «хорошо» прозвучало как ложь.

Егор вышел из бокса и прислонился к холодной стене коридора. Сердце стучало где-то в висках. Он закрыл глаза и снова услышал пение — то самое, из тоннеля.

Теперь оно звучало иначе.

Теперь оно звучало внутри него.

Глава 2. Верхний мир

Переход из метро на поверхность

Канал Грибоедова, разрушенная часть

Время: раннее утро

Сбор был назначен у восточного шлюза, там, где эскалаторные ленты мёртво застыли под углом в тридцать градусов. Когда-то они везли людей наверх, к солнцу и дождю. Теперь по ним поднимались только сталкеры и смертники.

Егор пришёл за десять минут до выхода. Он любил приходить раньше — так было спокойнее. Можно было осмотреться, послушать, кто чем дышит, заметить мелочи, которые потом могли спасти жизнь.

Шлюз представлял собой узкий коридор, перекрытый двумя рядами металлических дверей. Первая дверь вела из жилой зоны станции. Вторая — в подземный переход, откуда шли лестницы на улицу. Между ними — камера дезинфекции, в которой на деле никакой дезинфекции не было: просто люди стояли по десять минут, обливаясь холодным паром из самодельных распылителей. Считалось, что это смывает споры. Никто в это не верил, но ритуал соблюдали.

Когда Егор вошёл, в камере уже горел тусклый свет. У стены, опершись на автомат Калашникова с самодельным глушителем, стояла девушка.

Он видел её раньше — мельком, на собраниях сталкеров или в столовой. Но никогда не разговаривал.

Она была выше его на полголовы. Худощавая, но не тонкая — в ней чувствовалась жилистая сила человека, который привык таскать на себе груз и выбираться из передряг. Волосы — тёмные, коротко стриженные, почти как у мужчины, но это не портило её, а наоборот — делало лицо резким, запоминающимся. Скулы острые. Губы сухие, потрескавшиеся. В левом ухе — кусок медной проволоки вместо серьги.