Максим Байтович – Пепел Эдема (страница 2)

Голос принадлежал Никите, соседу по жилому боксу. Егор не ответил. Он нашарил в темноте флягу, отвинтил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой и отдавала железом — как всегда. Фильтры на станции давно дышали на ладан, но это была лучшая вода из доступной.

Потом он встал и начал одеваться.

Одежда слухача была его второй кожей: многослойная, латаная-перелатаная, с вшитыми в ткань кусками изоляции и старыми газетами, чтобы держать тепло. Сверху — прорезиненный плащ с капюшоном, который он снял с мёртвого сталкера три года назад. На поясе — нож в самодельных ножнах, фонарь с ручным приводом, патронташ с восемью патронами. И главное — наушники.

Они лежали на полке, как святыня. Большие, чёрные, с поролоновыми амбушюрами, истёртыми до дыр. Егор взял их бережно, двумя руками, и протёр влажной тряпкой. Наушники были его инструментом. Его способом слышать то, что не слышат другие.

Он вышел в коридор.

Станция жила своей привычной утренней жизнью. Вдоль стен горели редкие лампы, работавшие от ручных динамо-машин, которые крутили дежурные. Свет был тусклый, жёлто-зелёный, как гной. Люди передвигались медленно, экономя силы. Никто не бежал, никто не кричал. Здесь вообще редко повышали голос — звук в тоннелях разносился далеко, а лишний шум мог привлечь внимание.

Егор миновал торговый ряд. Так называли шесть прилавков, сколоченных из фанеры и обломков эскалаторов. Торговали в основном хламом: консервы с истёкшим сроком, патроны, соль, спички, лекарства, тряпьё. Цены измерялись не деньгами — деньги давно стали бумагой для растопки. Ценой были патроны, еда, чистый воздух и услуги.

— Егор!

Он обернулся.

К нему спешила Матрёна — грузная женщина неопределённого возраста, с лицом, похожим на печёное яблоко. Она держала в руках свёрток из вощёной бумаги.

— Возьми, — она сунула ему свёрток. — Грибная лепёшка. Свежая. И передай своей, пусть ест. Ей нужны силы.

Егор молча кивнул, взял свёрток и сунул за пазуху. Матрёна не ждала благодарности — она была одной из тех, кто помнил, что такое человечность. Таких оставалось мало.

— Как она? — спросила Матрёна вполголоса.

— По-разному, — ответил Егор.

— Врач был?

— Вчера.

— И что?

— Ничего нового.

Матрёна поджала губы и перекрестилась — коротко, почти незаметно. Потом развернулась и пошла обратно к своему прилавку.

Егор смотрел ей вслед секунду, не больше. Потом поправил наушники на шее и зашагал к техническому тоннелю.

Пост слухача находился в ста пятидесяти метрах от жилой зоны, в нише, вырубленной в стене перегонного тоннеля. Туда вела узкая лестница, местами осыпавшаяся до состояния щебня. Егор поднимался медленно, ставя ноги на проверенные выступы. Здесь нельзя было спешить. Спешка убивала чаще, чем мутанты.

Ниша была маленькой — три шага в длину, два в ширину. В ней помещались колченогий табурет, столик из ящика и самодельный усилитель — хитроумное устройство, собранное из обломков радиостанции и кусков медного провода. От него тянулись тонкие шнуры к датчикам, закреплённым на стенах тоннеля.

Егор опустился на табурет, надел наушники и закрыл глаза.

Мир исчез.

Вместо него появился звук.

Тоннель говорил. Он всегда говорил, но услышать его мог не каждый. Вода капала где-то в ста метрах к северу — размеренно, с интервалом в четыре секунды. Вентиляционная шахта наверху едва слышно гудела — значит, давление в норме. Где-то очень далеко, может, в километре, скрипнула балка. Это было обычным делом: старые конструкции жили своей жизнью, оседали, трескались.

Егор слушал.

Он умел отсеивать лишнее. Дождь на поверхности? Нет, дождь звучал иначе — как рассыпанная дробь. Этот звук был глубже. Подземный ручей? Возможно. Или...

Вот.

Он уловил это. Слабый, едва различимый шорох. Будто кто-то провёл сухой ладонью по шершавому бетону. Раз. Два. Пауза. Снова раз.

Егор открыл глаза и быстро записал в потрёпанную тетрадь: «Сектор 4, отм. 120, движение, характер неясен, время 07:42».

Потом снова закрыл глаза и погрузился в слушание.

Прошло два часа.

За это время он зафиксировал: три прохода капель, один обвал (сектор 7, в старом депо), два неопознанных шума (вероятно, грызуны). Ничего серьёзного. Ничего, что требовало бы поднять тревогу.

Но что-то было не так.

Он чувствовал это не ушами — чем-то другим. Той самой звериной чуйкой, которая просыпалась в людях, проживших под землёй много лет. Воздух был слишком спокойным. Звуки слишком ровными. Так бывает перед грозой, когда птицы замолкают.

Егор снял наушники и прислушался к станции.

Люди разговаривали тихо, как всегда. Где-то плакал ребёнок — быстро затих, будто его укачали. Скрипнула дверь. Звякнул металл.

Нет, всё было как обычно.

Он тряхнул головой и снова надел наушники.

И вот тогда он услышал это.

Звук шёл не из тоннеля. Он шёл из-под земли. Из-под самых глубоких слоёв, куда не спускался ни один человек. Это был не шорох, не скрип, не гул. Это был голос. Тихий, монотонный, как бормотание во сне. Слов разобрать было нельзя, но интонация была безошибочной: кто-то пел.

Егор замер.

Он слышал много странного за годы службы. Однажды ему довелось услышать, как стонет бетон, когда его медленно раздавливает породой. Однажды — как дышит стадо мутантов, спящих в заброшенном тоннеле. Но такого — никогда.

Пение продолжалось.

Оно не усиливалось и не затихало. Оно просто было. Будто сам камень, сама земля, сам город пел на неизвестном языке.

Егор потянулся к ручке усилителя, чтобы прибавить громкость. И в этот момент пение оборвалось.

Наступила тишина. Абсолютная. Даже капли перестали падать.

Он просидел так, не дыша, целую минуту.

Потом тишина лопнула, как натянутая струна. Пение вернулось — но теперь оно было ближе. И в нём появился ритм. Ударный, как шаги.

Тум. Тум. Тум.

Егор сорвал наушники и вскочил. Сердце колотилось где-то в горле. Он выглянул из ниши, вглядываясь в темноту тоннеля.

Там никого не было. Но пол под ногами едва заметно дрожал.

Тум. Тум. Тум.

— Твою мать, — прошептал он.

Звук шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Он проникал не через уши, а прямо в кости, в зубы, в череп.

И вдруг всё стихло.

Егор постоял ещё несколько секунд, глядя в темноту. Потом медленно, очень медленно вернулся в нишу, сел на табурет и дрожащими руками натянул наушники.

Тишина.

Обычная, знакомая тишина подземелья: капли, скрип, далёкий гул вентиляции.

Он выдохнул. Но легче не стало.

Он знал: если тоннель поёт, значит, что-то проснулось. Что-то, что не должно было просыпаться.

Смена закончилась в шесть вечера. Егор сдал пост сменщику, молчаливому старику по прозвищу Глухарь, и побрёл в сторону жилых отсеков. Мысли путались. Пение из-под земли не выходило из головы, но рассказывать о нём он не собирался. За такие вещи можно было получить пулю: слухачи должны докладывать только о том, что могут объяснить. А необъяснимое — это страх. Страх — это паника. Паника — это смерть.

Он шёл по центральному залу станции, мимо колонн, обмотанных кабелями и тряпками. На колоннах висели самодельные светильники — банки с горящим жиром и фитилями. Свет от них был неровный, оранжевый, дёрганый. Лица людей в этом свете казались мёртвыми.

— Егор!