Максим Байтович – Абаддон (страница 3)
— Обойдём, — сказал Марк. — Обходить — мой любимый вид боя.
Псы всё равно заметили. Псы, по счастью, бегают так, как выглядит их имя — половина дистанции, потом разваливаются, — и «Гончая» на подходе, «Добой» в ближнего, дубина Гвоздя, как судьба, и лопата Ольги, как приговор с юмором. Семьдесят шагов — и всё кончилось.
┌── СИСТЕМА ──────────────────────────────────────────
│ Опыт: +85. Уровень: 3!
│ Получено: Лопата погостового сторожа [Обычный]
│ (подобрано Ольгой).
│ Получено: 3 серебра 41 медь.
└─────────────────────────────────────────────────────
На придорожном распятии — чёрный крест, под ним истёртая доска: «МОЛИСЬ, ПОКА ТИХО» — сидела птица.
Ворон. Настоящий: смоляной, с обгоревшим пером на левом крыле, деловой. Он повернул голову, посмотрел на Марка одним глазом — внимательно, без птичьего пустоглазия, — и перелетел ему на плечо. Лапки были ледяные.
┌── СИСТЕМА ──────────────────────────────────────────
│ Спутник «Ворон» принял вас.
│ Пассивно: атакует вашу цель. Подбирает лут.
│ Примечание: это не совпадение.
└─────────────────────────────────────────────────────
— Я и не говорил, что совпадение, — пробормотал Марк. Птица потёрлась клювом о его щёку, жёстко, как наждак, и в сердце — горячо, без всяких двадцати пяти процентов — что-то улеглось. Первое живое за этот день, которое не орало, не гнило и не рассыпалось.
— Хороший знак, — сказала Ольга. — У нас в этом году и снегирь был. Тоже хороший.
∗ ∗ ∗
Хомяка они встретили за поворотом — на выжженном поле, где среди чёрной ботвы стояла одинокая печь-разрушение.
Сначала Марк услышал колокольчик. Маленький, серебряный, дурашливый — дзынь-дзынь-дзынь — как будто где-то праздновали праздник, которого не было. Потом увидел: существо ростом по колено, зелёное, горбатое, с абсолютно безумными от жадности глазами, с перемётным мешком выше себя — бежало через поле, спотыкаясь, и монеты сыпались у него из-за пазухи.
— Гоблин-кладоискатель, — сказал Марк. Голос изменил ему: стал низким и голодным. — Так. Все. Стоп. Это шанс. Это…
— Что это? — спросила Ольга.
— Это ходячий джекпот.
Они бежали втроём через поле, как идиоты, как в первый школьный день, и гоблин визжал, и колокольчик дзынькал, и монеты сыпались из него, как из проржавевшей копилки, — и в двадцати шагах от Марка, который уже почти дотягивался до мешка (рука! рука тянулась! ещё чуть!), гоблин с восторженным «дзынь!» нырнул в собственную тень.
Тень сомкнулась воронкой. Воронка схлопнулась.
Поле опустело. Только пепел, печь и четыре серебряных монеты в пыли — всё, что гоблин счёл возможным оставить.
Все трое стояли и дышали. Ворон на плече Марка издал звук, подозрительно похожий на смешок.
— Издевается, — сказал Марк, подбирая монеты. — Он буквально издевается. Ладно. Я запомнил этот колокольчик. У меня теперь цель в жизни. Их, кстати, зовут хомяки — они таскают всё, что блестит, в нору…
— В нору к кому? — спросила Ольга.
— Вот это отличный вопрос, — сказал Марк, — и я бы очень хотел никогда не узнавать на него ответ.
∗ ∗ ∗
Ровенхолм открылся за холмом сразу весь — как выдох.
Город на скальном кулаке над рекой, чёрный от дождей, частокол шпилей, стены с гаргульями-водостоками, которые скалились на все четыре стороны света. Над крышами — багровые точки факелов. Тракт к воротам был забит людьми: сотни, многие в стартовых робах, кто с оружием, кто с узлами, — река беженцев из мира, который час назад был игрой.
А над всем этим, над городом, над пепельным небом — висело окно высотой в небоскрёб. Его видели все. Об этом было слышно по тишине.
┌═══ АКТ I: ПЕПЕЛЬНЫЙ РОВЕНХОЛМ ═════════════════════
│
│ До Пепельной Луны: 29 дней 14 часов.
│
│ Девять колоколов Собора молчат.
│ Пока Луна не взошла — печати можно перезвонить.
│ Потом — швы разойдутся.
│
│ Совет: не оставайтесь внизу, когда зазвенит.
└─────────────────────────────────────────────────────
— …когда зазвенит что? — тихо спросила Ольга.
Никто ей не ответил.
У ворот, под факелами, стояла стража — люди, не игроки, с настоящими алебардами и настоящими лицами, уставшими до серости. Капрал с обвязанной шеей хрипло кричал в толпу, раз за разом, как заводной:
— Живые — проходи! Живые, я сказал! Пепельных не пускаем! ЖИВЫЕ — ПРОХОДИ!
Толпа давила к воротам. И Марк, которого вжимало в чужие лопатки, смотрел на это слово — «пепельных» — и на пустую глазницу колокольни позади, и на пепел, который всё падал, и думал, что где-то очень далеко Санёк пишет ему сообщения, на которые уже никогда не ответить.
А потом ворота Ровенхолма приняли его внутрь, и город пах мокрым камнем, воском и страхом.
И это был только первый день.
∗ ∗ ∗
Глава 2. Пёс и Ворон
У ворот работал капрал с обвязанной шеей — немолодой, серый от усталости, с голосом, который уже сорвал и который он жалел, как последний патрон.
— Живые — проходи. Живые, я сказал!
— Капрал, — Марк придержал его за наплечник, когда их втиснуло к самым воротам, — а кто такие «пепельные»? Я… слышал в толпе.
Капрал посмотрел на него так, как смотрят на человека, который счастливо не знает.
— А ты на тракт выходил сегодня? — Он кивнул на пепельное небо. — Вот. Ходят теперь по дорогам. Тени из пепла, человеческие, воют — аж мурашки по спине. Мёртвые, а топчут землю. У нас приказ: в город не пускать. Наши мертвецы — это наши мертвецы, — он помолчал и добавил совсем тихо: — А эти ничьи.
«Пепельные, — думал Марк, проходя под аркой. — Тени из пепла. Человеческие.»
Думать эту мысль до конца он отказался. У мысли было лицо — круглоглазое, светловолосое, и она орала «да проснусь же я».
∗ ∗ ∗
Внутри Ровенхолм дышал. Вот что Марк понял в первые десять минут: город жил. Не «функционировал», как положено игровому хабу по дизайн-документу, а жил — из последних сил, на нервах, но жил. У водостоков-гаргулий сушилось бельё. Мальчишка гнал козу через площадь, и коза побеждала. Из-за угла пахло луком, и от этого запаха у скупившихся на площади игроков делались лица бессмысленные и голодные, пока они не вспоминали, что голода в игре нет.
Зато был страх, торг и три фракции — они обозначились прямо на рыночной площади, без всяких интерфейсов.
Первая — у стен старого собора: палатки, сложенные руки, глаза в никуда. «Сидельцы». Ждали, что игра «одумается»: утром, через неделю, после официального заявления. Кто-то молчал, кто-то писал в воздухе жалобы — жестом, которым в первый день вызывали меню.
Вторая — на рынке, деловито и жутко: «городовые». Скупали, меняли, оценивали. Экономика отчаяния работала бойко: за железный меч давали три серебра, за молчание — иногда дороже.