Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 26)

Рим ещё не раз будет являться желанным пристанищем Гоголя. Наверное, дело в той зачарованности, а то и музейной покойности римской действительности, ведь в ту пору Рим, особенно в сравнении с бурной, кипящей политическими страстями парижской жизни, производил впечатление остановившегося времени, звена, выпавшего из общей исторической цепи. «Мне кажется, что будто бы я заехал к старинным малороссийским помещикам. Такие же дряхлые двери у домов, со множеством бесполезных дыр, марающие платья мелом; старинные подсвечники и лампы в виде церковных. Блюда все особенные, все на старинный манер. Везде доселе виделась мне картина изменений. Здесь всё остановилось на одном месте и далее нейдет» [176]. Эта сознательная или невольная реминисценция из «Старосветских помещиков» таит в себе, однако, и другой смысл: в царство гармонии можно сойти лишь «на минуту», забывшись, закрыв глаза на всё окружающее («…на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желания и те неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют…»). Прожить всю жизнь здесь не удастся [177].

Да и нет ли потаенного беспокойства в этой гармонической жизни? Как, например, передать очарование итальянской природы? «Она – италианская красавица, больше я ни с чем не могу её сравнить, италианская пейзанка, смуглая, сверкающая, с чёрными, большими-большими глазами, в платье алого, нестерпимого для глаз цвета, в белом, как снег, покрывале» [178]. Это уже не реминисценция из написанного произведения, а предвосхищение будущего – повести «Рим», а именно описания красавицы Аннунциаты. «Попробуй взглянуть на молнию, когда, раскроивши черные как уголь тучи, нестерпимо затрепещет она целым потопом блеска». «Но чуднее всего, когда глянет она прямо очами в очи, водрузивши хлад и замиранье в сердце». Аннунциата – само «согласие», сама красота, но прорывающаяся через нее страсть способна повергнуть в оцепенение и трепет… [179].

Вид Рима с горы Марио. Художник В.Е. Раев

Проведя весну в Вечном городе, летом Гоголь решил направиться в Центральную Европу. Тому было две причины: первая, как мы уже говорили, – эпидемия холеры, которая опять подступала к стенам Вечного города с юга, во всяком случае римских жителей и гостей пугали её возможным возвращением, ну а вторая причина и, пожалуй, главная состояла в том, что Гоголь, вкусивший прелесть нескончаемого путешествия, не хотел надолго задерживаться на одном месте, он жаждал насытиться видами Европы, напитать свою художественную натуру новыми впечатлениями. Жизнь в движении, которую Гоголь станет вести в течение следующих десяти лет, будет являться для него стимулом к творчеству. Так было устроено гоголевское существо, что переезды, перемена мест и романтика пути давала нашему классику энергию творчества, или импульс, или нечто ещё очень важное и ценное для мастера, для художника. Порой Гоголя прямо в дороге захватывало то, что принято называть вдохновением, и классик наш мог начать писать очередную главу своей поэмы там, где оказался вдруг, даже если это был дымный зал придорожного трактира.

Когда после странствий своих Гоголь навсегда вернётся в Россию, он будет вспоминать это своё обыкновение. А один из его московских знакомых – полный тёзка Н.В. Берг – запишет любопытный эпизод: «Ехал я раз между городками Джансано и Альбано, – вспоминал Гоголь. – Среди дороги, на бугре, стоит жалкий трактир, с бильярдом в главной комнате, где вечно гремят шары и слышится разговор на разных языках. Все проезжающие мимо непременно тут останавливаются, особенно в жар. Остановился и я. В то время я писал первый том «Мёртвых душ», и эта тетрадь со мною не расставалась. Не знаю почему, именно в ту минуту, когда я вошёл в трактир, захотелось мне писать. Я велел дать столик, уселся в угол, достал портфель и под гром катаемых шаров, при невероятном шуме, беготне прислуги, в дыму, в душной атмосфере, забылся удивительным сном и написал целую главу, не сходя с места. Я считаю эти строки одними из самых вдохновенных. Я редко писал с таким одушевлением» [180].

Приливы творческих сил, однако, как и водится, причём не только у Гоголя, а у всякого художника или поэта (порой даже независимо от масштаба дарования), сменяются сумрачными настроениями, переменчивыми состояниями и всей многосложной морокой, которая бурлит в котлах той «кухни», той лаборатории, что расположена в сознании, в душе мастера. Ну а уж гоголевская многосложность – явление знатное, и вот, после ярких впечатлений Италии, после испытанных импульсов творческого подъёма, Гоголь попадает в Германию, где проведёт часть лета, оказавшись вдруг в странном расположении духа. На то найдутся свои причины.

Едва ли не центром русской жизни в Европе (если не считать Парижа, разумеется) был в те времена курортный городок Баден, где Гоголь уже побывал, как мы помним, и куда снова решил отправиться. Сюда то и дело наведывались наши аристократы-путешественники, которые останавливались в уютных отелях с видом на горы, а некоторые снимали дома на всё лето, живя здесь подолгу.

Прибыв в Баден, Гоголь, конечно же, нашёл здесь своих петербургских знакомых, и в первую очередь Аркадия Россета, а также с его сестру – Александру Смирнову.

У Шенрока мы находим: «В 1837 летом А.О. Смирнова жила в Бадене. Гоголь приехал туда, но не лечился. Он только пил воды в Лихтентальской аллее и ходил, или, лучше сказать, бродил один по лугу зигзагами, возле Стефанибада. Часто он был так задумчив, что его звали и не могли дозваться».

Из Бадена Гоголь ездил с А.О. Смирновой и её братом на три дня в Страсбург. Там в кафедральной церкви он срисовывал карандашом орнаменты над готическими колоннами, дивясь изобретательности старинных мастеров, которые над каждой колонной делали отменные от других украшения. А.О. взглянула на его работу и удивилась, как он отчетливо и красиво срисовывал [181].

В Бадене Гоголь решает познакомить Смирнову и некоторых других русских, что находись здесь, с первыми главами нового произведения, начавшими приобретать ясные очертания. Это второе – после петербургского, Пушкину, – известное чтение «Мёртвых душ».

Об этом чтении впоследствии рассказали и Смирнова, и Карамзин. Данное событие может показаться кому-то не слишком примечательным, но занятной для нас будет выглядеть одна деталь – гроза!

Александра Осиповна запомнила этот момент таким: «День был знойный. Около 7-го часа мы сели кругом стола. Н.В. взошел, говоря, что будет гроза, что он это чувствует, но несмотря на это вытащил из кармана тетрадку в четвёрку листа и начал первую главу столь известной своей поэмы. Меж тем гром гремел, и разразилась одна из самых сильных гроз, какую я запомню. С гор потекли потоки, против нашего дома образовалась каскада с пригорка, а мутная Мур бесилась, рвалась из берегов. Он поглядывал в окно, но продолжал читать спокойно. Мы были в восторге, хотя было что-то странное в душе каждого из нас» [182].

А.О. Смирнова-Россет. Художник П.Ф. Соколов

Отметим этот момент: несмотря на «дурные предзнаменования», Гоголь оставался спокоен. Пройдут годы, несколько лет, и эта мизансцена почти повторится. И хотя будет другой город, другой зной и другая гроза, но там будет Смирнова, и Гоголь опять примется читать своё произведение, только уже не первый том «Мёртвых душ», а другое, но на сей раз гроза, к сожалению, всё-таки прервёт нечто важное. Гоголь окажется бесконечно взволнован, будет трепетать и не договорит того, что собирался высказать… гроза отчего-то испугает его, помешает ему. Впрочем, об этом после, пока не время.

В жизни бывают рефрены, эти странные вещи, кажущиеся повторами, зарифмованными между собой, но, странно копируя, отрицающими друг друга. И это не дежавю, это просто окончания рифмованных строчек жизни, ведь она создана кем-то для нас, а мы исполняем в ней свои замысловатые роли.

Кстати, одной из ролей Александры Осиповны была роль пленительной красавицы, которая и сама нередко пленялась достоинствами талантливых и умных мужчин. Иного рода кавалеров она подле себя не терпела (исключение составлял лишь богатый муж, не обладавший сиими достоинствами). Но нынче, то есть летом 1837 г., когда гремела баденская гроза, одним из слушателей первых глав гоголевской поэмы был человек превосходных качеств. Звали его Андреем Николаевичем Платоновым, и, восхищаясь первыми главами, прочитанными Гоголем, он отмечал в них «глубокую печаль» под личиною «общественной весёлости», ну а его самого Смирнова характеризовала так: «Платонов был умён и очень образован… Его любящее и нежное сердце, не знавшее семейного счастья, обратилось всецело ко мне» [183].

Ох, уж эта Смирнова! Ох, уж этот Баден, с его зноем и грозами!

Остаток лета 1837 г. Гоголь провёл в беспрерывных переездах, исколесив немалую часть Германии. В сентябре Николай Васильевич оказался во Франкфурте, где начинала хмуриться осень, и классик наш решил держать курс на юг, мало-помалу приближаясь к желанным Апеннинам.

Выехав из Франкфурта, Гоголь двинулся в Швейцарию. «Теперь я таскаюсь бесприютно», – писал он Прокоповичу 19 сентября уже из Женевы. Однако здесь Николай Васильевич пробыл больше месяца, ведь сюда прибыл Данилевский, так же как и Гоголь продолжающий свои странствия. А ещё здесь Гоголь ожидал денежного перевода из России.