Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 25)

Стоит ли удивляться после этого, что Гоголь, которого нынешние незалежные деятели украинской культуры хотели, да не смогли «приватизировать», фактически стал теперь (о, диво!) врагом «украинской идеи». Гоголя возненавидели за то, что, став самым великим из сынов украинской земли, Гоголь никогда не переставал быть русским.

Украина подарила миру немало русских писателей, в том числе двух писателей мирового масштаба – Гоголя и Булгакова (да-да, Булгакова тоже, ведь он родом из Киева), но они вдруг оказались в «оппозиции» к украинской культурной политике, когда её деятели пошли в воинственный крестовый поход против здравого смысла. Бывает же такое!

Продолжим, однако, хронологию нашу. Париж был первым городом, в котором Гоголь остался на продолжительный срок, однако по-настоящему осесть и прижиться он хотел в другой местности, ведь, продолжая находиться на берегах Сены и работая над поэмой, наш классик дожидался прекращения холеры в Италии, чтобы отправиться теперь именно туда. В Италию собирались и Балабины, продолжавшие обширный вояж по европейским странам.

Зима во французской столице выдалась в тот год прескверной, Гоголь даже сравнивал местный климат с ужасным петербургским и почти во всех письмах жаловался на сырую погоду в Париже. И если сначала он намеревался пробыть в Париже около полгода, то уже в начале зимы страсть к новым впечатлениям опять заговорила в его душе.

«С началом февраля, – писал он в письме Жуковскому, – отправлюсь в Италию… и души потекут тоже за мною». Потом этот план получил более конкретные очертания: Гоголь поедет в Италию вместе с Данилевским, и остановятся они в Неаполе. С этой целью оба стали брать уроки итальянского языка у молодого преподавателя по имени Ноэль, жившего на верхнем этаже одного из самых высоких домов Латинского квартала [165].

Но по каким-то причинам Гоголь задержался в Париже до марта 1837 г. И тут пришло страшное известие – погиб Пушкин!

А.Н. Карамзин писал в Россию: «У Смирновых обедал Гоголь: трогательно и жалко смотреть, как на этого человека подействовало известие о смерти Пушкина. Он совсем с тех пор не свой. Бросил то, что писал, и с тоской думает о возвращении в Петербург, который опустел для него» [166].

«Данилевский рассказывал мне, – пишет Шенрок, – как однажды встретил на дороге Гоголя, идущего с Александром Ивановичем Тургеневым. Гоголь отвёл его в сторону и сказал: «Ты знаешь, как я люблю свою мать; но если бы я потерял даже её, я не мог бы быть так огорчён, как теперь: Пушкин в этом мире не существует больше!» В самом деле, он казался сильно опечаленным и удрученным. Это грустное событие ещё более усиливало в Гоголе потребность в нравственном освежении». Чуть ниже Шенрок добавляет: «В Италию Гоголя манило желание встретить весну во всем её расцвете – весну, это любимое его время года [167].

«О, Пушкин, Пушкин! – говорил он. – Какой прекрасный сон удалось мне видеть в жизни и как печально было моё пробуждение! Что бы за жизнь моя была после этого в Петербурге» [168].

Гибель Пушкина стала для Гоголя рубежом, после которого жизнь волей-неволей пошла иначе. Наметившийся было романтический настрой Гоголя и лёгкость, поселившаяся в гоголевской душе, вдруг улетучились, растворились. Пушкинская гибель была обескураживающе неожиданна для Гоголя и повлияла на гоголевское сознание. Оборвалась жизнь человека, который был и пророком, и верховным судьёй, и духовником, и всем, чем может быть старший и бесконечно уважаемый товарищ. К тому же трагически оборвалась история любви Пушкина, его недолгий брак с красавицей Натали, тот союз, который, к сожалению, не сумел обрести счастливого финала. Это повлияло на гоголевское мировоззрение, на его отношение к браку.

Гоголь начал становиться иным. Это была тяжёлая, непростая перемена в Гоголе, она что-то надломила в нём.

Пушкин получил смертельное ранение и погибал в течение нескольких дней где-то очень далеко от Гоголя, и, казалось бы, эта удалённость беды несомненно была к лучшему, ведь коль Гоголь видел бы своими глазами умирание своего друга и кумира, то это лишь усугубило бы гоголевскую боль, однако жизнь зачем-то уже довольно скоро привела Гоголя к тому, чтобы он всё же увидал тяжкую смерть с самого близкого расстояния, взглянул ей в лицо. Это снова была смерть друга, о ней речь пойдёт в следующей главе.

Пушкин в гробу. Художник Ф. Бруни

Так вот в конце же зимы 1837 г. Гоголь уже не мог оставаться в Париже и всё-таки сбежал Италию, передумав ехать в Неаполь и ужасно захотев пожить в Риме, хотя эпидемия там едва-едва прекратилась. Николай Васильевич давно мечтал увидать Вечный город, рассчитывая, впрочем, попасть в него, имея куда более светлое расположение духа. Обосновавшись в Риме, Гоголь написал Плетнёву, но мысли по-прежнему были лишь о Пушкине: «Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеётся, чему изречёт неразрушимое и вечное одобрение своё – вот что меня только занимало и одушевляло мои силы…Невыразимая тоска.

Я был очень болен, теперь начинаю немного оправляться» [169].

Глава седьмая. Первое знакомство с Римом

В марте 1837 г. Гоголь наконец приехал в Италию, начиная понемногу приходить в себя и затаив новую надежду. Предчувствия не обманули нашего классика, Рим захватил и буквально вывел Гоголя из депрессии, оживил его в два счёта. Начиналась весна, ласковая апеннинская весна, а Николай Васильевич был всё молод, и потому те депрессии, которые, к сожалению, в течение всей жизни периодически набрасывались на него, проходили пока всё же менее тяжело и более скоротечно (чем это будет в 1840-х гг.). Вот Гоголь увлёкся Римом и писал об этом так: «Всемогущая рука Промысла бросила меня под сверкающее небо Италии, чтобы я забыл о горе, о людях, обо всём и весь впился в её роскошные красоты. Она заменила мне всё. Гляжу, как исступлённый, на неё и не нагляжусь!» [170].

К впечатлениям природы прибавились художественные впечатления. «Тут только узнаёшь, что такое искусство… Тут только можно узнать, что такое Рафаэль… Особенность Италии в том, что шедевры встречаются здесь чуть ли не на каждом шагу; заходи почти в любой храм – и увидишь произведение великого мастера» [171]. И чтобы глубже понять итальянскую жизнь, Гоголь всё более усердно учит итальянский язык, читает в оригинале Тассо и Данте.

Поселился он в Риме на улице Сант-Изидоро, недалеко от церкви Капуцинов и площади Барберини (Via di Isidoro, Casa Ciovanni Massuci, 17), в доме, где за восемь лет до этого жил Орест Кипренский. Это была первая римская квартира Гоголя [172].

Согласно новейшим разысканиям итальянской исследовательницы Ванды Гасперович, упоминаемый Гоголем хозяин квартиры Джованни Массуччи уже умер и комнаты сдавала его вдова, 34-летняя Тереза Сальпини, проживавшая с малолетними детьми Николо и Джузеппе. Помогала хозяйке её сестра Аннунциата, 21-го года [173]. Имя, которое так много будет значить для Гоголя позже, в пору написания «Рима»… [174].

Мария Балабина же, которая уже скоро и сама наведается в Рим к Гоголю, испытала в перерыве между свиданиями с Николаем Васильевичем в Германии и Швейцарии неожиданное приключение, о котором нам известно со слов княжны Репниной, сопровождавшей Балабиных в их европейском турне: «Из Баден-Бадена поехали мы в Марсель и потом на барке в Италию. Мы ехали таким образом. По дороге в Марсель, в маленьком городке на Роне, в Pont Saint Esprit мы должны были ночевать, потому что мать занемогла. Потом мы продолжали прерванный путь с матерью и сестрой (Елизаветой Николаевной Репниной, вскоре после этого вышедшей замуж за начальника русских художников в Риме, Павла Ивановича Кривцова), а Марья Петровна Балабина отправилась с своей матерью до Авиньона. Потом мы поехали вместе в Лион экипажем, а из Лиона в Марсель. В Марселе сели на пароход, где нам сопутствовали три брата лордов Харвей, из которых один влюбился в Марью Петровну и сделал ей предложение, но получил отказ. В намерении посвататься он решился сопровождать Балабиных в Италию и поехал вместе с Варварой Осиповной, Марьей Петровной и с Глафирой Ивановной Дуниной-Барковской в Ливорно. Это был первый город в Италии, в котором мы остановились. Мы должны были долго пробыть там, потому что наш корабль прежде был в соприкосновении со Смирной, где свирепствовала тогда чума, и нас не пускали дальше, а сначала даже и в Ливорно. Мы должны были остаться в карантине. Потом мы поехали в Пизу. Так как Пиза чрезвычайно скучный город, то Варвара Осиповна вскоре переехала во Флоренцию. В Пизе-то Артур Харвей и сделал предложение Марье Петровне» [175].

О.А. Кипренский. Автопортрет

Любопытная подробность! Чуть ниже княжна Репнина сообщает также, что Маша Балабина будто бы и сомневалась, думая согласиться, но в конце концов отказала англичанину, тем более отец Марии Петровны, генерал Балабин, был резко против.

Расставшись с незадачливым лордом, Балабина снова встретилась с Гоголем, на этот раз в солнечном Риме, куда семейство Балабиных сумело наконец добраться через Флоренцию.

Маше Гоголь принялся показывать Вечный город. Так продолжалось до середины июня, когда Николай Васильевич вынужден был покинуть Рим из-за угрозы новой эпидемии холеры. Разъехались из Италии и другие русские, среди которых была и Машенька.