Дела сложились неплохо, и вместо одного перевода пришло два, ведь помимо тысячи рублей, присланных Плетнёвым, Гоголь получил пятьсот червонцев от государя, чему, разумеется, был очень рад, связывая с этим благословение Родины, побуждающей его, Гоголя, продолжать труд во имя и во благо той далёкой Родины, которая помнит его, дорожит им и в которой не только друзья, в лице Плетнёва, Аксакова и Погодина, готовы заботиться о житье-бытье своего Гоголя, но и государь с его приближёнными, несмотря на занятость, готовы принять участие в судьбе поэта.
Биографы, особенно не являвшиеся современниками Николая Васильевича, нередко осуждали Гоголя за то, что он охотно брал деньги у государя (и даже сам фактически просил о выделении ему этих денег), но, честно говоря, такой упрёк может звучать несколько нелепо, ведь эти деньги являлись обычным пособием заслуженному деятелю от государства, просто пособие то не было формализовано, в качестве пенсии, и выделялось нерегулярно. Однако жить-то Гоголю на что-то надо было. Друг Николая Васильевича Саша Данилевский разъезжал по Европе, тратя деньги богатых родителей-помещиков, у Гоголя же такой возможности не было, ведь ему самому то и дело приходилось помогать матери и сёстрам.
А, впрочем, с денежными «вспомоществованиями» государя не всё так просто, и нам ещё предстоит проговорить один невесёлый пунктик гоголевской биографии, когда дойдём мы до «Выбранных мест из переписки с друзьями», до той гоголевской беды… Пока же Гоголь далёк от неё, очень далёк, и можно быть совершенно спокойными, что, даже радуясь пособию, присланному царём, писатель не собирался ни польстить его величеству, ни угодить ему, да и никому угождать и подыгрывать не собирался. Гоголь создавал эпос, великий русский эпос, наполненный характерной русской насмешливостью, нашей грустной иронией и тонкими, бесконечно тонкими смыслами. И странно ли, не странно, но для этого Гоголю нужен был воздух Италии, необходим был воздух Италии.
И вот снова она! Гоголь решил разнообразить маршрут и поехал в Рим не тем путём, как в первый раз, не по морю, а через Симплонский перевал в Альпах. Вот Гоголь в Милане, где ещё не бывал. Здесь он снова погружается в состояние восторженности, едва начав любоваться собором, «огромнейшей массой мрамора, которая вся из статуй, из резных украшений, похожих на кружево». Не мог наш поэт обойти вниманием и знаменитый театр «Ла Скала».
Насладившись Миланом, Гоголь двинулся дальше – на юг, во Флоренцию, в прекрасный музей под удивительно открытым небом, и поздней осенью прибыл в Вечный город, на зимовку.
У Гоголя теперь новый римский адрес, и на это нам стоит обратить внимание, ведь та квартира, где теперь решит поселиться наш классик, станет едва ли не самым желанным пристанищем его жизни. Если у Гоголя и было подобие родного дома, то находился он по адресу: Strada Felice, 126. Название улицы в буквальном переводе на русский – Счастливая дорога.
Впоследствии улица получила другое название – Via Sistina (в честь папы Сикста V), но дом сохранил прежний номер. Он и сейчас помнит Гоголя, получив мемориальную табличку на русском и итальянском языках. И табличку эту поместила туда Мария Балабина.
К описанию гоголевской квартиры и её внутреннего устройства мы ещё вернёмся, ведь в нашем распоряжении есть превосходный фрагмент из воспоминаний П.В. Анненкова, побывавшего здесь тремя годами позже. Пока же заметим главное – Гоголь нашёл то место, где почувствовал себя как дома, место, откуда ему не хотелось уезжать, место, где отыскалось умиротворение.
Памятная табличка в Риме на доме, где Н.В. Гоголь писал «Мертвые души»
Эпидемия холеры в Риме прекратилась уже совсем, не став трагическим событием, итальянцы давно сбросили с лиц медицинские маски и продолжили свою неторопливую, задержавшуюся в закоулках истории жизнь, но русские путешественники, которые были знакомыми Гоголя, разъехались, разлетелись и не возвращались пока. Вот и Балабины, отправившись восвояси, были уже в Петербурге.
И когда Маша вернулась в Россию, Гоголь пишет ей письмо, которое впоследствии было процитировано, пожалуй, каждым из биографов, что брались писать заметки, посвящённые Гоголю. Это письмо не могу не процитировать и я, очень уж многое оно способно сказать об отношениях Николая Васильевича и юной Марии Петровны.
Письмо лёгкое, ироничное, воздушное и чрезвычайно живое. В оригинале оно написано по-итальянски (Маша, как и Гоголь, знала и любила этот язык). Итак, вот русский перевод: «Скажите-ка, моя многоуважаемая синьора, что это значит? Молчите, ничего не говорите, ничего не пишете… Можно ли так поступать! Или вы забыли, что обязаны написать мне три письма обширных и длинных, как плащи бернардинцев, три письма, полные клеветы, которая, по-моему, вещь на свете необходимая, три письма, написанные самым мелким почерком вашей собственной рукой.
Но, быть может, вы так наслаждаетесь прелестями и красотами вашего нежного климата (который заставляет всех на свете дрожать с головы до ног), что не хотите, чтоб что-нибудь отвлекало вас. Или вы слишком заняты вашей известнейшей коллекцией мраморов, древних камней и многими, многими вещами, которые ваша милость честно похитила в Риме (ведь после Аттилы и Гензериха никто так не грабил Вечный город, как блистательнейшая русская синьора Мария Петровна). Или вы… Но не могу найти больше причин, чтоб извинить вас.
О, моя дорогая синьорина, бросьте за окно ваш Петербург, суровый, как альпийский дуб, и приезжайте сюда. Будь я на вашем месте, я бы сейчас же удрал. Если бы вы знали, какая здесь чудная зима. Воздух так нежен, нежнее риса по-милански, который вы частенько ели в Риме, а небо, о боже, как прекрасно небо! Оно ясно, ясно – как глаза… как жаль, что у вас не голубые глаза, чтоб сравнить! но вашу душу оно все же напоминает и подобно ей весь день безоблачно. Вы же знаете лучше меня, что вся Италия – лакомый кусок, и я пью до боли в горле ее целительный воздух, так что для других форестьеров ничего не остается (форестьер – иностранец. – Примеч. М.А.). Представьте себе, мне часто мнится, что вижу вас идущей по римским улицам, держа Ниббия в одной руке, а в другой какую-нибудь священнейшую древность, найденную по дороге, чёрную и грязную, как уголь, для переноски которой требуется сила по крайней мере Геркулеса. Быть может, вам так же точно представляется мой длинный, похожий на птичий, нос (о сладостная надежда!). Но оставим нос в покое; это – материя тонкая и, говоря о ней, легко остаться с носом. Вернёмся же к делу: не нахожу чего-либо нового, чтобы вам описать; как вам самой известно, новизна не свойственна Риму, здесь всё древнее: Рим, папа, церкви, картины. Мне кажется, новизна изобретена теми, кто скучает, но вы же знаете сами, что никто не может соскучиться в Риме, кроме тех, у кого душа холодна, как у жителей Петербурга, в особенности у его чиновников, бесчисленных, как песок морской. Здесь всё пребывает в добром здравии: Сан-Пиетро, Монте-Пинчо, Колисей и много других ваших друзей шлют вам привет. Пьяцца Барберини также нижайше вам кланяется. Бедняжка! она теперь совсем пустынна; лишь покрытые мохом безносые тритоны, как обычно, извергают все время вверх воду, оплакивая привычку прекрасной северной синьоры, которая часто слушала у окна их меланхоличный ропот и часто принимала его за шум дождя. Козы и скульпторы прогуливаются, синьора, по улице Феличе, где моя комната (№ 126, верхний этаж); кстати, о козах: синьор Мейер теперь в счет не идет, влюблен, как кот, и мяукает потихоньку, чтоб его не услышали. В остальном всё как обычно: все в гневе, что вы ничего не пишете. Колисей очень настроен против вашей милости. Из-за этого я к нему не иду, так как он всегда спрашивает: «Скажите-ка мне, дорогой человечище (он всегда зовет меня так), что делает сейчас моя дама синьора Мария? Она поклялась на алтаре любить меня вечно, а между тем молчит и не хочет меня знать, скажите, что же это?» – и я отвечаю «не знаю», а он говорит: «Скажите, почему она больше меня не любит?» – и я отвечаю: «Вы слишком стары, синьор Колисей». А он, услышав эти слова, хмурит брови, его лоб делается гневным и суровым, а его трещины – эти морщины старости – кажутся мне тогда мрачными и угрожающими, так что я испытываю страх и ухожу испуганный. Пожалуйста, моя светлейшая синьора, не забывайте ваше обещание: пишите! доставите нам большое удовольствие. Тени Ромула, Сципиона, Августа, все вам за это будут признательны, а я больше всех.
До свидания, моя многоуважаемая синьора,
Маша, как видно, скучала по Гоголю, писала ему трогательные письма. Особенно нежным, как можно предположить, было письмо от 10 февраля 1838 г., однако оно, к сожалению, не сохранилось. Судить о нём мы можем по гоголевскому ответу на то письмо. А ответ заслуживает того, чтобы и поместить его здесь почти целиком (с небольшими сокращениями).
Ответ Гоголя Машеньке Балабиной – превосходное произведение эпистолярного искусства, кроме того, оно позволяет нам судить о душевном состоянии Гоголя.
«Я получил сегодня ваше милое письмо… Оно так искренно, так показалось мне полно чувства, и в нём так отразилась душа ваша, что я решился идти сегодня в одну из церквей римских, тех прекрасных церквей, которые вы знаете, где дышит священный сумрак и где солнце, с вышины овального купола, как святой дух, как вдохновение, посещает середину их, где две-три молящиеся на коленях фигуры не только не отвлекают, но, кажется, дают еще крылья молитве и размышлению. Я решился там помолиться за вас (ибо в одном только Риме молятся, в других местах показывают только вид, что молятся), я решился помолиться там за вас. Хотя вашу ясную душу слышит и без меня Бог и хотя немного толку в моей грешной молитве, но всё-таки я молился. Я исполнил этим движение души моей; я просил, чтобы послали вам высшие силы прекрасные небеса, солнце и ту живую, юную природу, которая достойна окружать вас. Вы похожи теперь на картину, в которой художник великий употребил все свои силы на то, чтобы создать прекрасную фигуру, которую он поместил на первом плане, потом ему надоело заняться прочим, второй план он напачкал как ни попало или, лучше, дал напачкать другим…
