Максим Афанасьев – Солнце движется по кругу. 15 рассказов выпускников курса Анны Гутиевой (страница 5)
Когда долго сидишь дома, любая вылазка становится испытанием. Что уж говорить о вылазке, цель которой – наткнуться на того, от кого ты дома пряталась.
Олимпия вышла на улицу, крепко намотав на кулак собачий поводок. Утренний воздух не то пьянил свежестью, не то пробирал до костей холодом. В голове актрисы слова женщины-полицейского перемежались со словами редактора, вызывая приступ боли. Идти было страшно, но остаться без эфира на телевидении было ещё страшнее.
Выпрямив спину, Гиацинтова повела собачку в сторону парка. Выбор пал на это место по нескольким причинам. Во-первых, оно было близко к дому. Во-вторых, в начале дня там почти никого не было, но кто-то всё же был. А в-третьих, в предыдущие разы она неоднократно замечала там своего сталкера.
Крючковатые деревья скрипели ветками, трава шумела в тени. Олимпия шагала по аллее, подъедая помаду с губ. Возникшее ощущение, что сейчас
Она отступила в сторону, руками нащупывая скамейку, чтобы сесть. Выдохнула и откинулась на спинку. Раскрыв молнию, вытащила из сумки таблетки от давления и зажевала одну. Собачка же, воспользовавшись тем, что хозяйка за ней не следит, подбежала к мусорке и стала обнюхивать содержимое.
Из-за приступа гипертонии окружение плыло перед глазами, но Олимпия старалась удержаться в реальности. А потому, почувствовав, что на поводке больше нет натяжения, очнулась от переживаний. Ошейник лежал на земле. Питомца не было.
Гиацинтова посмотрела где могла, покликала. Затем, понадеявшись, что собачка могла прибежать к дому, и сама туда вернулась. Но во дворе тоже не было никаких следов.
Поднявшись на этаж за Глашей, Олимпия, наконец, наткнулась на пропавшую. Собачка лежала на придверном коврике без каких-либо признаков жизни. Там, где
Актриса хотела схватиться за сердце, но схватилась за телефон в кармане. Включив камеру, она сняла сцену преступления и проскользнула в квартиру.
– Какой ужас, – ответила редактор ток-шоу в трубке. – Сочувствую вашей утрате. Я передам информацию коллегам, и они опубликуют пост в наших социальных сетях.
– А эфир? – уточнила Олимпия.
– При всём желании мы не сможем целую программу обсасывать гибель одной собаки. А обсуждать-то больше нечего.
Слёзы защипали густо обрисованные глаза актрисы.
– Неужели ничего нельзя придумать? – самым жалобным голосом спросила она.
– Можно, конечно. Вот если бы…
– Что? Что – если бы?
– Если бы вы смогли привести к нам этого преследователя и в программе высказались обе стороны конфликта, эфир бы точно состоялся.
Сначала Олимпия замялась. Но затем её растерянный взгляд остановился на Глаше, заплаканное лицо которой излучало интерес и вовлечённость. Актриса представила, сколько таких же лиц будет устремлено на неё на съёмочной площадке. И сколько будет смотреть с экранов телевизоров. Она сможет напомнить людям о себе, снова вложить своё имя в их уста.
– Хорошо, – согласилась она. – Я посмотрю, что можно сделать.
– Госпожа Гиацинтова, куда вы? – крикнула с лестничной клетки домработница.
Но актриса уже ничего не слышала. Она летела через ступеньки, торопясь к такси. Дверной хлопок, сменяющийся пейзаж за окном, трение тормозящих колёс об асфальт, и Олимпия вышла к порогу своей дачи. Участок большой, соседние дома находились в отдалении. Подняв камеру телефона, актриса сделала снимок. Спустя минуту он был опубликован с указанием геолокации. Оставалось только подождать.
Солнце двигалось к закату, на голубом небе проступали розовые и оранжевые мазки. Птицы допевали свои вечерние трели. Трава клонилась к земле. Провожавшая день Олимпия по тени на земле увидела, как сзади неё выросла фигура. Укрытая шалью спина актрисы покрылась мурашками, задрожали коленки. Она медленно обернулась.
Олимпия сделала несколько аккуратных шагов назад.
– З-здравствуй, – начала она. – Слушай, мы не очень хорошо поговорили в прошлый раз, но я хотела бы это исправить.
– П-помнишь, ты предлагал свидание? Я с радостью схожу с тобой куда-нибудь. Выбор места за тобой.
– А после этого, может быть, ты согласишься со мной сходить на одно ток-шоу? Темой будем ты и я. Поговорим, обсудим все проблемы, послушаем советов…
Последние лучи солнца скрылись за деревьями, и наступил полумрак. Вопрос актрисы повис в прохладном воздухе, поэтому она задала его вновь:
– Ну, что скажешь?
Ответом послужил нож, вошедший ей под рёбра. Лицо Олимпии застыло в немом крике. Ноги подкосились, и она повалилась на землю.
– Я же предупреждал, что ты будешь стоять передо мной на коленях, – в его голосе звучала усмешка.
Полностью актриса не упала, преследователь подхватил её на руки и понёс прочь. На выезде в кустах была скрыта машина.
Лил Текст.
ПО ЧУЖИМ ПРАВИЛАМ
После долгих поисков себя, двух нервных срывов и одного развода Тане хотелось ничего и набить тату под сердцем. И чтобы татуировщик обязательно был красивым неженатым мужчиной со свободными нравами.
Когда-то ей казалось, что быть правильной – это хорошо.
«Мальчики гуляют с одними, а женятся на других», – так учили родители и она верила. И воспитывали её «другой». Потом она вышла замуж за приличного парня, которого не стыдно показать маме с папой.
А потом она устала.
Потому что ей частенько хотелось наброситься на мужа и изнасиловать его, реализовать необычные фантазии, если уж не из Камасутры, то хотя бы из любовных романов, но она не могла. Она несколько раз пыталась соблазнить его прозрачными пеньюарами или распалить просмотром откровенных фильмов, но была осуждена и пристыжена.
Таня смотрела на правильного по мнению родителей мужа и плакала. Раньше ей казалось, что там в «замужем» будет и страсть, и чувства, и восхищение. А оказалось, что всё это необязательные атрибуты супружеской жизни. И что многие так живут и им это нормально.
Заниматься сексом с чужим человеком – грех. Но если она замужем за этим чужим человеком, греха в этом нет.
Развод тоже был делом аморальным. Таня и этого не понимала. Почему не любить человека, сношаться исключительно по расписанию, рожать ребёнка в семье, где нет взаимопонимания – это не аморально. А расстаться и дать шанс на взаимность – аморально.
Четыре года она терпела. Четыре года она была именно той женой, которой её воспитала мама – скромной, правильной, благодарной за то, что её выбрали.
Четыре года брака остались в съёмной двушке на другом конце города, вместе с бывшим мужем и родительским разочарованием в дочери, которая «всё испортила».
Четыре года понадобилось Тане, чтобы понять: быть правильной – самое неправильное решение в её жизни.
Кристина позвонила осенью. Таня сразу согласилась на предложение подруги о двойном свидании.
Стоя перед открытым шкафом, она задумалась – что надеть? Рука потянулась к привычному серому платью, но замерла на полпути. Впервые за долгое время выбор одежды был возможным.
Её шкаф всегда напоминал отдел со школьной формой в магазине. Чёрные платья чередовались с серыми брюками, белыми рубашками, тёмно-синими пиджаками. Всё длинное от брюк до рукавов на платьях.
Такой гардероб не отвлекал от самого важного – учёбы.
– Учиться, учиться и, ещё раз, учиться! – повторяли за Лениным её родители.
Лишь когда она съехала от них, а потом от бывшего мужа, на вешалках появились розовые, цветочные, яркие платья выше колен. На полках – стопки джинсовых коротких шорт. И три блёклых платья, в которых она всегда ходила на семейные вечера и встречи.
Таня надела малиновое платье с открытыми плечами, продолжая сомневаться. Мамин голос в голове кричал о неприличности: «Тебя используют и бросят!»
Но сердце билось от предвкушения стать желанной.
Даже такой ценой.
Костя, парень Кристины, вошёл в кафе с Сашей – высоким темноволосым парнем, фотографию которого Таня накануне изучила до мельчайших деталей. Его походка, движение рук, взгляд говорили, что он из тех мужчин, которые уверены в своей привлекательности.
– Таня. Саша, – представила их друг другу Кристина.
Таня заправила прядь за ухо, немного сожалея, что не выбрала менее откровенное платье. Саша смотрел прямо и настойчиво. Не украдкой. Не вскользь. Весь вечер он пожирал её глазами, как свои медальоны, жадно смакуя каждый кусок.
Таня разволновалась и по привычке начала кусать губы. Казалось, его это даже заводило. Он улыбался. Правый уголок рта поднимался чуть выше левого, и эта асимметрия делала его лицо ещё обаятельнее.