Максим Афанасьев – Солнце движется по кругу. 15 рассказов выпускников курса Анны Гутиевой (страница 3)
Ночью Максим не мог сомкнуть глаз, он пытался понять, зачем же всем троим надо было выйти наружу. Он представлял себя на острове, и ему слышались голоса пропавших. Наконец он заснул. Сквозь сон слышались звуки музыки, со знакомого фото соскользнули три силуэта и повисли в воздухе. Лицо четвёртого исказила гримаса отчаяния, он протянул руку, указывающую на бестелесные тени. Они смотрели пустыми глазницами, их рты были открыты, будто хотели что-то сказать, затем они медленно растаяли, превратившись в лужи. Этот сон был таким явным, и Максим никак не мог избавиться от чувства чужого присутствия в его комнате.
Он прекрасно понимал, что никто бы ему не поверил, и он, как и бедняга Джон, мог лишь переживать этот ужас снова и снова. Сидя в своём кресле, он не мог понять, почему его преследуют эти видения. Неужели они в отчаянии надеются на его помощь? Ему казалось очевидным его личное затворничество, его остров – это тесная комната в панельном доме. Если вокруг архипелага бушуют воды Атлантики, то здесь всё тихо. Ничего не грозит, но и не отпускает. Там, за окном, шумит город, люди спешат по делам. А здесь тягучее однообразие разливается тоской, и оно бесконечно.
Максим не стал больше играть. А мечта о маяке перестала казаться несбыточно манящей. Игра словно отрезвила его, оставляя внутри горький привкус разочарования. Он неожиданно для себя провёл параллель и понял: он и есть тот смотритель, запертый в замкнутом пространстве. Никто не придёт на помощь и не решит загадки, засевшие в его голове. Почему для одних понятие свободы – это добровольное заточение вдали ото всех? А другим сама судьба определила стать одиноким смотрителем, не участником, а наблюдателем этой непростой вещи под названием жизнь?
Дарья Киселёва.
ОЛИМПИЯ ВНЕ СЛАВЫ
Мимика Олимпии Гиацинтовой закономерно покинула этот мир ещё несколько лет назад на столе у очередного пластического хирурга. Однако после слов директора театра она всё же смогла выразить эмоцию гнева. Лицо актрисы покраснело, приближаясь своим цветом к цвету помады, которую она держала в затянутой в перчатку руке. А отражающее её глаза зеркало, казалось, жалобно скрипнуло, готовое лопнуть.
– Я попрошу вас повторить то, что вы сказали, – зашевелились губы Олимпии. – А то в первый раз мне послышалось, что вы сморозили какую-то глупость.
Директор вытащил из пиджака платок и промокнул лоб. От обилия пудры и духов в воздухе было душно. От компании Олимпии было ещё душнее.
– Госпожа Гиацинтова, я понимаю ваши чувства. Сообщать вам об этом мне так же тяжело, как и вам это принять. Но мы вынуждены заменить вас на ваших ролях другой актрисой.
– И какова же причина вашего посягательства на меня? – Олимпия развернулась на стуле. – Я тридцать лет тяну этот театр, тридцать лет привлекаю публику и делаю вам кассу!
Директор знал, что Олимпия действительно не понимала почему. Премьерши никогда не свыкаются с мыслью о старости.
– Ваши спектакли останутся при вас же, – поспешил заверить он. – Просто теперь вместо Катерины вы будете играть Кабанову, вместо Нины Заречной – Аркадину, вместо принцессы – хозяйку, вместо…
– То есть, – Олимпия поднялась и упёрла руки в боки, – вы хотите заставить меня играть второстепенные старушечьи роли?! Да присмотритесь, слепец, я дам фору любой двадцатилетке!
Директор нахмурил брови. С Олимпией никто напрямую об этом не говорил, опасаясь её реакции, но уже даже с галёрки было видно, насколько она не девочка. До определённого момента у неё получалось омолаживать себя. Но затем эти манипуляции приобрели обратный эффект. Конечно, он сказался не только на внешности Олимпии, но и на её игре. На самом деле, директор делал ей одолжение за прошлые заслуги, оставляя её в театре.
– Госпожа Гиацинтова, при всём уважении, я пришёл сюда не спорить, а озвучить вам уже принятое решение. Отнеситесь к этому как к новому этапу жизни и станьте новой актрисе наставницей, а не соперницей.
Олимпия сжала тюбик помады так, что её кончик сломался и плюхнулся на пол.
– Скажи мне, кто же эта актриса? Самойлова? Чурикова? И что она сделала, чтобы оказаться на моём месте? Молила, льстила, ублажала?
– Как я уже сказал, – директор поднялся, – я понимаю ваши чувства, а потому не обращу внимания на эти слова. Поезжайте домой, отдохните.
Директор направился к двери, но стоило ему дотронуться до ручки, как рядом о стену разбился флакон духов. Его фигуру оросили едко пахнущие капли.
– Ты никуда не пойдёшь, сволочь, пока не переменишь своё «принятое решение»!
Гиацинтова взяла со столика ещё один флакон. Но директор был не из робкого десятка.
– Хорошо, если вы так настаиваете, я изменю решение. Вы не будете играть второстепенные роли. Вы вообще больше никаких ролей в этом театре играть не будете. Вы уволены!
Раннее солнце отражалось в лужах на асфальте. Домработница Глаша подбежала к воротам, копаясь в содержимом мешковатой сумки.
– Что, ключи потеряли? – раздалось у неё над головой.
Глаша подняла глаза на вылезшего из будки охранника.
– Как обычно. Откроете?
Домофон пропиликал песню, и домработница шагнула с улицы на территорию элитного жилого комплекса. Старомодно отделанное здание опоясывала парковка с рядом машин. После дождя все они потеряли свой блеск. Все, за исключением машины Глашиной хозяйки, которая всегда сохраняла чистоту и даже стерильность. Иные могли бы подумать, что у этого авто есть личный ангел-хранитель. И были бы не так далеки от истины.
У парадной ключи, наконец, нашлись. Глаша забрала из ящика почту и свежую газету. Поднявшись на этаж, она увидела, что за прошедшую ночь
– Здравствуйте, госпожа Гиацинтова! – крикнула Глаша в кажущуюся пустоту квартиры.
Как и во все предыдущие дни, Олимпия неподвижно сидела в кресле. Смерть с ней ещё не случилась, но и жизни уже не было. В окружении пёстрого интерьера она была похожа на декорацию, забытую среди других декораций. В глазах пустота, тело сгорбилось, сложилось почти пополам. Таковы были последствия увольнения из театра, отсутствия писем и звонков от газетчиков, репортёров, поклонников.
Глаша подошла к кофейному столику, оставила на нём почту и подарок.
– Зачем ты это притащила? – разлепила губы актриса. – Ты должна выбрасывать мусор из дома, а не приносить.
– Простите, я думала, это вас порадует.
– Ещё чего!
Тишину гостиной нарушил звонок телефона. Глаша хотела было ответить, но тут Гиацинтова сорвалась с кресла.
– Отойди! – актриса толкнула подчинённую бедром. – Вдруг это из театра.
Домработница ретировалась. Олимпия повременила секунду-другую, а затем подняла трубку.
– Ал… – ей пришлось прокашляться. – Алло, Олимпия Гиацинтова слушает.
Ответом послужило молчание, за которым актриса разобрала трепет чьего-то сбивчивого дыхания.
– Алло? – повторила она. – Кто это? Алло?
Раздались гудки отбоя. Олимпия положила трубку. Но не успела она и шагу ступить, как телефон вновь разразился трелью.
– Алло?!
– Олимпия? – у говорившего словно слегка заплетался язык. – Простите меня, я несколько струхнул, когда услышал вас. Меня зовут… Впрочем, неважно. Но я думаю, что вы поймёте, кто я… Вы, быть может, уже получили мои цветы и открытку?
– А-а-а! Это ты, что ли? Тот самый персонаж, который десятилетиями засыпает меня подарками, купленными на сдачу с хлеба?
– Я… Я услышал, что вы покинули театр. Могу ли я узнать причину?
– Нет, нечего лезть во внутреннюю кухню всяким.
– Я понимаю. И хочу сказать, что в любом случае для театра ваш уход – большая потеря.
– Твои слова да директору театра бы в уши!
– Я вот что хотел спросить… Для чего позвонил. Быть может теперь, когда вы не работаете и у вас есть свободное время, вы согласитесь пойти со мной на встречу… на свидание. Я знаю, что прошу слишком многого…
– Ха-ха-ха, ой, не могу! Пойти с тобой на свидание? И куда ж ты меня поведёшь? В пельменную? В чебуречную?
– Сейчас лето, приятные и тёплые вечера, мы могли бы погулять в парке или просто по городу.
– Дорогуша, не лезь на того, кого не потянешь. Мужчины, с которыми я хожу на свидания, водят меня в самые дорогие рестораны, а потом гуляют со мной по паркам и улицам заграничных городов. Твой же удел – есть меня глазами и сплетнями.
Он ответил не сразу, и в этой образовавшейся тишине Олимпия, кажется, услышала скрип стиснутых зубов собеседника.
– Любовь измеряется не деньгами, – медленно отчеканил он. – То, что я вам предлагаю – бесценно.
– Иди и вешай эту лапшу на уши какой-нибудь клуше, – не отступала актриса. – Тебе со мной ничего не светит, так и знай. И больше мне не звони и веников своих не присылай!
БУМ! БАМ! В трубке раздался грохот, будто что-то кидали об стены или пол.
– Не так я представлял себе наш разговор. Всё это время я боготворил тебя. А ты просто посмеялась надо мной… Быть может, если я стану вести себя по-другому, ты поймёшь, чего стоило моё хорошее отношение. И чего ты сама себя лишила. Запомни, за всё сказанное сегодня ты будешь стоять передо мной на коленях!
Звонок оборвался.
– Что такое, госпожа Гиацинтова? – поинтересовалась домработница.