Макс Валсинс – 50 грамм справедливости (страница 5)

В нём было что-то от актёра, долго игравшего на репетициях – и вдруг впервые почувствовавшего, как поднимается занавес. Правда, поднимался этот занавес уж очень долго, до самого февраля, когда наконец Олави обнаружил себя наконец в поезде, отправляющемся вХельсинки, столицу молодой республики.

Мимо проносились поля, леса, редкие хутора. Где-то под Лахти он впервые задумался: а кем же он станет, когда его ускоренные курсы при полицейском управлении закончатся? В официальном документе о приеме, который ему вручили несколько дней назад, было указано – отдел экономической безопасности и наблюдения. Это могло означать борьбу с контрабандой, уклонением от налогов, фальшивомонетчиками… или даже шпионами. Но могло означать и то, что его снова посадят за гроссбух и велят считать наручники на складе и документировать расход пуль к табельному оружию – полиция полицией, внутренние дела внутренними делами, а бухгалтер хороший везде нужен.

8

Полицейская школа при министерстве внутренних дел располагалась в строгом каменном здании в центре столицы. Серая штукатурка, железные ограды, флаги – всё напоминало: тут работают не с пьяницами на улицах, а с цифрами, схемами и тайнами. Никакой муштры с рассвета, как у армейцев, хотя и без расслабленности: с утра – финансовое право, тонкости товарной отчётности, методы наблюдения и агентурной переписки; после обеда – разбор поддельных накладных, знакомство с приметами контрабандных каналов, тренировки по ведению слежки. Но два раза в неделю – физическая подготовка. Тут Олави вздыхал тяжелее всего – это не печень щекотать, это— сложно. Но что поделаешь? Иногда ведь придется и преследовать вражеского бухгалтера! Хотя стрелять было весело – веселее, чем бегать. Да, пистолет его не вдохновлял, и особой меткости он не проявлял, но ему понравилось.

Общежитие при курсах располагалось в старом доходном доме, переделанном под нужды полиции. Жилось не то чтобы весело, но по-мужски сдержанно, по-городскому удобно, по-студенчески расхлябано. Общая кухня, разговоры за кофе, немножко самогона или контрабандой водочки, редкие споры о политике. В общем – вежливо.

А сам Хельсинки… В Хельсинки было два города. Один – официальный: с курсами, формами, табелями и инструкторами, политикой, передовицами центральных и оппозиционных газет, другой – вечерний: прячущийся за огнями витрин, скрипом театральных кресел, запахом сигар и кофе, звуками скрипки и шелестом шелка в фойе. Ещё в Выборге Олави бывал на спектаклях – и классических, и водевилях, но столичные подмостки впечатляли другим масштабом. Афиши на улицах кричали: «Сведенборг!», «Юха!», «Мольер на финском!»

Он впервые услышал «Финскую»симфонию Сибелиуса в исполнении живого оркестра – и, к собственному удивлению, сидел весь концерт, затаив дыхание, будто слушал не музыку, а собственный, ускользающий внутренний голос.

В Национальном театре он посмотрел пьесу о крестьянине, разрывающемся между старой верой и новой властью. Было немного грубо, немного надуманно – но больно узнаваемо.

А еще он стал завсегдатаем книжных магазинов , особенно одного, на Пуустелинкату, где хозяин Карл Густав Ниеми продавал и финскую классику, и странные переводы французов с пожелтевшими страницами. Там Олави впервые купил «Гражданина»Жюля Ромена – и, прочитав, сказал себе: «Это не про Францию. Это про нас. Просто пока ещё завуалировано». Иногда он заговаривал с другими покупателями. Один был учителем из Эспоо, другой – студентом архитектуры. Говорили о культуре, о независимости, о том, что делать с русским наследием, которое никуда не делось, хотя и как будто бы растворилось.

Олави слушал больше, чем говорил. Он умел впитывать, не теряя себя.

Ну и куда же без неторопливой беседы за чашечкой кофе с карельской калиточкой? Одно – шумное, на Эспланаде, где собирались люди с газетами и громкими голосами. Другое – крохотное, почти домашнее, в полуподвале неподалёку от парка за вокзальной площадью. Иногда к нему подсаживались – говорили о литературе, политике, новых немецких фильмах. Кто-то хвалил Кафку, кто-то ругался на экспрессионизм, кто-то жаловался на вечный дефицит табака и приличных женщин.

– «А что вы думаете о Малларме?» – однажды спросила его молодая преподавательница финского.

– «Думаю, он запутался. А мы ещё только начинаем» – ответил Олави.

И, конечно – напитки. Про сухой закон в стране вроде бы не забыли, но в столице он соблюдался с оговорками. Особенно среди тех, кто знал, где постучать, кому подмигнуть и где купить аккуратную бутылочку «для дезинфекции». У Олави с интуицией было всё в порядке. С умением найти нужных людей – тоже. Олави, впрочем, не злоупотреблял – знал меру, как учил отец. Но раз в неделю позволял себе посидеть один в тишине, с книгой и стаканчиком. Для равновесия. Для релаксации. С удовольствием. Со вкусом. Вежливо.

И «вежливо» здесь – не пустое слово: когда Олави впервые после успешной сдачи экзаменов надел форму – строгую, тёмно-синюю, с аккуратной бляшкой на ремне и удостоверением во внутреннем кармане – сердце у него кольнуло. В зеркале стоял уже не приказчик, нескромный госпитальный бухгалтер, а финский государственный чиновник, официальный борец с преступным миром. Да, в его отделении форма была нужна только по особым случаям – отдел финансовый, работа бумажная, бандиты – интеллигентные их никто с криками «А теперь носатый» с воровской малины не выкуривал, но тем не менее – честь мундира как никак!

Тем вечером Олави долго не ложился. Он сидел у окна своей небольшой квартиры, пил крошечный глоток ликёра из тонкого стакана и думал о том как он, сын фабричного рабочего, выпускник скромных бухгалтерских курсов в Тампере, теперь стал представителем власти! Не за взятки, не по родству, а по уму, труду, терпению.

Он думал о новой Финляндии – о стране, которая ещё только учится быть собой. Где бывший бухгалтер может стать следователем. Где у каждого, кто умеет считать, думать и молчать в нужный момент – есть шанс. Он не знал, что впереди его ждут дела, о которых не напишут в газетах – финансовый фронт тихий, никому не интересно читать в утренней газете о поимке серийного неплательщика налогов, но ведь важности своей служба от этого не теряет.

9

Рабочие будни Олави Виртанена потекли спокойно – в ритме отчётов, сверок, показаний и медленного, почти уютного противостояния между государством и теми, кто пытался его немного надуть. Без погонь, стрельбы и чёрных масок – зато с калькулятором, кружкой кофе и аккуратным почерком в следственном журнале. Заметив, что молодой офицер действительно хорошо считает и знает свое дело, ему предложили пройти заочный курс экономики в Хельсинкском университете, а также несколько раз отправляли в командировки по обмену опытом в Швецию и Эстонию.

Да, он пока не стал героем газетной хроники, но и не искал этого. В делах, где главное – цепочка цифр, а не кровь на асфальте, слава приходит редко. Зато приходит уважение: сослуживцы сдержанно кивали, начальство не забывало про премии, а в бухгалтерии городского управления его фамилия произносилась с особым одобрением. И да, как и его отца в Тампере, некоторые считали его занудой, несмотря на всё его обаяние. Хотя, это ему не мешало – он и сам знал, что немного скучноват.

После работы его можно было найти в одной из трёх точек: в библиотеке на Рунебергинкату, в кафе с лампами под зелёным абажуром, или в маленьком винном погребке, куда завозили лучший ликёр из Швеции. Алкоголь больше не был для него способом забыться – теперь это было искусство сопровождения разговора.

Олави стал фигурантом культурной жизни столицы. Его звали на выставки, музыкальные вечера и даже на литературные чтения, где он, как правило, сидел в третьем ряду, чуть склоняя голову набок и отмечая про себя, у кого талант, а кто – просто хорошо одет.

Он знал нескольких писателей, одного либреттиста, и одну вдову известного архитектора, которая считала его «восхитительно устоявшимся». Иногда они вместе пили коньяк на её веранде и спорили о том, должен ли детектив быть интеллектуалом.

С женским вниманием тоже всё было хорошо. Всегда вежлив, всегда корректен. Жениться, правда не тянуло. Как жениться когда вокруг столько красавиц? А жене изменять совесть не позволит, это не с вдовой Кархунен уединиться, это уже аморально.

– Почему ты всё ещё один? – спросила его как-то одна знакомая машинистка.

– Потому что каждую осень я влюбляюсь в новую женщину. И каждую весну – в Хельсинки.

***

Так и прошли первые годы молодого финского государства: с новыми законами, новыми границами и людьми, которые старались жить немного лучше, чем раньше.

 А в центре этой жизни – с газетой под мышкой, блокнотом в кармане и глазами, в которых пряталась ирония —шёл Олави Виртанен, человек, который по-настоящему знал цену стабильности. Жизнь была прекрасна, если бы не одно досадное обстоятельство, имевшее место в конце 1931 года в курортном городке Териярви.

Апогей героя

1

Хельсинки тонул в промозглой мгле, будто сама осень, устав от собственного уныния, опустилась на крыши тяжёлым, сырым покрывалом. Дождь струился по серым стенам домов, сливаясь с грязью на мостовых, и редкие прохожие, кутаясь в поношенные пальто, спешили укрыться в тусклом свете кафе или трамваев. Воздух был пропитан запахом мокрой шерсти, ржавого железа и дыма из труб – едкий, пронизывающий, въедающийся в лёгкие. Даже чайки, обычно крикливые и дерзкие, жались к воде, будто и их угнетала эта бесконечная серая пелена.