Макс Валсинс – 50 грамм справедливости (страница 4)

Ларссон нахмурился, взял металлический сосуд, открыл его. Когда он развернул бумаги, его лицо стало каменным.

– Где ты это взял?

Голос хирурга был тихим, но таким твёрдым, что Олави невольно отступил на шаг.

– Нашёл вчера. На мёртвом красноармейце.

Ларссон внимательно изучил документы, потом резко поднял глаза:

– Ты кому-нибудь ещё показывал?

– Нет!

– Хорошо. Слушай внимательно. Ты ничего не видел. Никаких бумаг. Никаких фляг. Ты сегодня просто пришёл на работу, как всегда. Понял?

Олави кивнул. Ларссон сунул бумаги во внутренний карман халата, флягу – тоже.

– Иди работай. И если тебя спросят – мы с тобой сегодня приняли по капельке и разошлись. И не болтай больше!

Ларссон развернулся и вышел, дверь закрылась, и Олави остался один в маленьком кабинете, где внезапно стало очень тихо. И ту пришло другое озарение.

«Что я наделал?»

Олави уставился на бухгалтерскую книгу, лежащую перед ним.

«А если Ларссон не тот, за кого себя выдаёт? А если он сдаст меня красным? А если нас подслушивали?»

Пальцы сами собой забарабанили по столу. В голове одна сцена собственного расстрела красноармейцами сменялась другой. Но ничего не случилось, а когда через несколько дней Олави в очередной раз поднимался по скрипучим ступеням дома вдовы Кархунен и встретил спускавшегося от нее профессора Ларссона, его страху и вовсе пришел конец.

– Олави, дорогой мой, – поприветствовал его пожилой доктор.

– Профессор! Я… – Олави растерялся.

Ларссон поднял руку, прерывая его, и оглянулся на дверь квартиры Кархунен.

– Твоя последняя находка оказалась просто огонь, – сказал он громко, с нарочитой непринуждённостью. – Мы просто в один присест ее оформили – даже похмелья не было. Побольше бы такого!

Олави сначала не понял о чем речь, но потом до него дошло, что речь идет о бумагах, найденных во фляге красноармейцаи почувствовал, как камень спадает с души.

– А я все боялся, что кто-то ослепнет – мало ли что? – прошептал о заговорщическим тоном.

–Синька была первоклассной, юноша… – нарочито громко успокоил его Ларссон, – как роса!

С этими словами он похлопал Олави по плечу и зашагал вниз, оставив его стоять с открытым ртом. Через мгновение из квартиры послышался крик вдовы Кархунен:

– Виртанен! Или заходи, или убирайся, не май-месяц!

А через несколько недель  Выборг был освобожден: в конце апреля началось наступление белых. Сначала слухи, потом отголоски пушек, и наконец – видимые колонны, входящие в город с юго-запада. Красные бежали. Некоторые пытались обороняться, но поздно. Комиссары исчезали один за другим.

Олави не кричал «ура», не махал флагом. Он просто пришёл в госпиталь, как всегда. Встал у своего стола. Посчитал, сколько осталось бинтов и спирта. Он не думал, что помог белым. Он просто оказался в нужном месте в нужное время и в нужной кондиции: оказалось, что те бумаги были планом наступления белых – подробной диспозицией войск Маннергейма под Выборгом. Тот красноармеец, которого нашёл Олави, был связным. Он должен был доставить документы своему командиру, но погиб в пьяной драке – нелепо, случайно, так и не выполнив задание – Выборгская шпана просто «попросила у него закурить».

7

Когда Выборг окончательно перешёл под контроль белых, Олави почувствовал не радость – нет, скорее усталое облегчение. Как будто кто-то выпрямил спину, давно согнутую под грузом беспорядка, тревоги и слишком громких лозунгов.

Он продолжал ходить на работу, как и прежде. В госпитале менялись только печати на документах и фамилии в заголовках – раненые по-прежнему нуждались в уходе, бинты – в учёте, а запасы спирта – в строжайшем контроле. Хотя, конечно, с последним всё было немного сложнее.

В начале мая пришло долгожданное письмо из Тампере. На желтоватом конверте – размашистый, до боли знакомый почерк отца. Всего несколько строк: «Слава Богу, живы. Бои у нас были страшные, но наш дом не тронуло. Мама пережила, я тоже. Береги себя».

Олави перечитывал эти слова снова и снова, пока чернила не начали расплываться от влаги на бумаге. Он не плакал – просто очень устал.

А летом когда улицы уже начали отмылись от надписей вроде «Земля – крестьянам!», в госпиталь пришёл человек в форме. Чистый, аккуратный, с новой кокардой и с выражением лица, будто пришёл не за кем-то, а по делу государственной важности.

– Господин Виртанен? Вас просят пройти в отделение МВД.

Олави напрягся. В те дни даже самые невинные могли внезапно оказаться «не на той стороне истории». Он пошёл без лишних слов, про себя повторяя: «Я просто бухгалтер. Всегда был бухгалтером». Но в кабинете его встретили вовсе не как подозреваемого.

За столом сидел майор в чистой форме, с лёгкой сединой и проницательным взглядом. Он встал, протянул руку:

– Олави Виртанен. Наслышан. Приятно познакомиться лично.

Олави сдержанно кивнул, всё ещё настороженный.

– Мы знаем, какую помощь вы оказали во время освобождения Выборга, – продолжил майор. – Благодаря информации, которую вы… хм, передали, наши люди сумели перегруппироваться и преодолеть оборону противника.

Олави опешил.

– Я… Я ведь просто сказал. Мы тогда… Я думал, что он напился…

– Именно. Вы не думали. Но поступили правильно, – сдержанно улыбнулся майор. – Иногда интуиция важнее приказов.

Он откинулся на спинку стула, постучал пальцами по папке.

– Такие люди нам нужны. Господин Ларссон о вас очень хорошо отзывался.

– П-профессор Ларссон? – поперхнулся удивленно Олави.

– Именно. И у нас есть предложение. Приходите работать к нам. Что скажете?

Олави не ответил сразу, попросил время для размышлений и вернулся к себе в госпиталь. Он перебирал в уме всё, что сказал ему тот майор. «Наблюдательность», «не фанатик», «поучитесь»…Он, Олави Виртанен, сын фабричного бригадира, бывший приказчик, ныне бухгалтер госпиталя – вдруг оказывается нужным новой власти. Важным. Несколько дней прошло в размышлениях о том, что стоит ли соглашаться, но в итоге через неделю отправился в то же здание, где его встречал майор. Там теперь уже знали, кто он такой.

– А, Виртанен, – кивнул тот же дежурный, не поднимая глаз от бумаг. – Поднимайтесь на второй этаж, кабинет с зелёной табличкой.

В кабинете его ждал уже не тот майор, а крепкий, усталый мужчина лет сорока с перетянутым портфелем на столе. Представился сухо:

– Лаури Свенсон, внутренний отдел.

Олави уселся напротив, ожидая новых лестных речей. Вместо этого услышал:

– Ну что ж, Виртанен. Мы вас помним. Помогли, не спорю. И вы, вроде как, не дурак. Но поймите правильно: времена шаткие, и мы не можем просто так, по одному разговору, ставить человека в структуру.

Он сделал паузу, открыл портфель и достал тонкую папку.

– Пока что – резерв. Не служба. Просто на учёте. Как только ситуация в стране стабилизируется, мы направим вас в Хельсинки, на курсы. Там – теория, практика, испытательный срок. После этого – посмотрим.

Олави кивнул. Не потому что согласен – потому что был воспитан кивать, когда говорят официально.

– А пока можете остаться в госпитале. Или, если хотите, найдите временную должность в конторе. Мы будем на связи.

Олави вышел на улицу, немного ошарашенный. Над головой плыли тучи, по брусчатке лениво моросил дождь. И только когда он на секунду остановился у булочной – поймал себя на том, что улыбается: ждать ему было не привыкать. Главное – чтобы вдова Кархунен не закрыла свой бизнес.

***

Ожидание растянулось на полгода. Не то чтобы Олави жаловался – после всех потрясений прежних лет тишина была почти роскошью. Он продолжал числиться в госпитале, но теперь с оговоркой: «с возможным переводом в распоряжение МВД по завершении подготовки». Бумага вроде и ничего не значащая, но интересная.

Вскоре после последнего визита в отдел ему принесли аккуратно перевязанный бечёвкой свёрток. Внутри – несколько книжек и брошюр, в основном на русском и шведском: «Основы следственного дела», «Показания и психология допроса», «Табель учёта вещественных доказательств» и даже «Юридические основы ареста и надзора», переплетённые так сухо и неулыбчиво, что хотелось зевнуть от обложки.

Инструкции были ясны: читать, конспектировать, готовиться. И раз в неделю – появляться в Центральном полицейском управлении Выборга на «практическое ознакомление с внутренним документооборотом», переписывать ведомости, сортировать отчёты и сверять квитанции. Не самое героическое начало следовательской карьеры, но Олави и не ждал другого. Он был терпелив. Он знал цену времени и рутине.

Формы у него пока не было, только аккуратное пальто, как и раньше, да взгляд чуть более сосредоточенный. Но даже этого хватило, чтобы в коридорах госпиталя его начали замечать чуть по-другому.

– Олави, говорят, теперь почти как полицейский?

– Не как, а без пяти минут! – уточняла старшая медсестра Сельма, с которой у него однажды случился разговор о классификации переломов, а потом почему-то перешел на классификацию вин.

Олави никогда не страдал от недостатка женского внимания. Его мягкие манеры, спокойная улыбка и редкая способность слушать – не перебивая – делали своё дело. Но теперь к этому добавился ещё один штрих – ощущение перспективы. Будущее как будто заиграло чётче, словно его карандашом подправили.

Иногда по дороге домой он задумывался: а не остаться ли всё-таки в больнице? Работа знакомая, стабильная. Но каждый раз, проходя мимо управления, он ловил себя на мысли, что тянет – не к должности даже, а к ощущению, что теперь его жизнь в движении.