Макс Валсинс – 50 грамм справедливости (страница 3)

Олави никогда особо не участвовал в политике. Он не носил значков, не выкрикивал речёвок, не поднимал кулака на митингах. Но внутри него давно жила убеждённость, выстраданная с детства, привитая отцом и матерью:

– Работать надо, Олави. Не кричать, не требовать, не грабить. Работать – и жить по совести.

Отец, будучи фабричным бригадиром, всегда уважал труд, но презирал «тех, кто под шумок всё развалит». Мать говорила проще: «От болтовни хлеба не прибавится». Олави это казалось простым и понятным. Он не симпатизировал и белофиннам, но и не верил в насилие во имя добра или «равенства», а потому – просто работал. Цифры не меняются.

Каждый день Олави приходил в госпиталь. Вел учёт, распределял припасы, составлял отчёты. Он не выражал политических взглядов. Не спорил. Он просто – делал свою работу лучше всех. За это его уважали. Красные комиссары не трогали. Врачи поддерживали. Даже сестра-активистка, клеившая на стену «Да здравствует революция!», однажды прошептала:

– Хорошо, что ты есть, Олави. Без тебя тут бы давно всё растащили.

Он ничего не ответил. Только записал, сколько морфия ушло на раненых за неделю.

Ночами, сидя в своей комнатке на втором этаже старого доходного дома, он читал газеты, слушал, как по улице маршируют гвардейцы, и думал о Тампере. Как там родители? Как вообще страна? Что будет завтра? Он знал, что война – это не навсегда. И что когда она кончится, кому-то придётся разбирать завалы, сводить счета, лечить живых и хоронить мёртвых.

Парадоксально при этом то, что, несмотря на творящийся беспредел и войну, с приходом красных пропала прежняя строгость: старые порядки разрушались торопливо, с энтузиазмом, но без плана. Разговоры о классовом равенстве быстро уступили место более земным вопросам: где достать еду, как бы не угодить под раздачу, и – где найти что-нибудь выпить.

Новая администрация была озабочена многим, но только не контролем за алкоголем. Более того – многие из комиссаров были не прочь «отметить победу революции». Городские склады оказались открыты, конфискованное вино и спирт из подвалов буржуазии пускалось в оборот. Олави поначалу был осторожен. Он знал свою слабость и пытался держаться. Но работа в госпитале становилась всё напряжённее – поток раненых не прекращался, снабжение путалось, распоряжения сверху менялись каждый день. Он снова начал «по чуть-чуть». А потом – как водится.

– Печень сама себя не пощекочет, – мрачно шутил он, любовно пряча за пазуху очередную бутылочку «сыра» вдовы Кархунен.

От вдовы Кархунен он возвращался и тем вечером в марте 1918. Вечер прошел на славу – хозяйка была в приподнятом настроении и собрала вокруг себе уютный кружок из постоянных клиентов, где под оставшийся еще кофе с ее «сыром» беседа текла неторопливо и оченьуютно, будто и не было никакой революции, будто огонь полыхал только в стаканах, а не на баррикадах.

Где-то за церковью глухо гремят орудия – белые финны сжимают кольцо вокруг Выборга, а красные отчаянно цепляются за каждый квартал. Но Олави Виртанен, бухгалтер городской больницы, думает сейчас не о войне. Он осторожно пробирается по темному переулку, кряхтя и спотыкаясь о булыжники. В голове немного гудит, но он знает дорогу – еще два поворота, и будет его дом, а там – жесткая койка и одеяло, пропахшее карболкой.

Вот только впереди, у входа в подворотню, лежит человек.

– Опять кто-то наотмечался… – бормочет про себя Олави, подходя ближе.

Луна выскользнула из-за туч, и он различает грязную шинель, сапоги со стертыми каблуками, темное пятно на груди – не вино, нет. Кровь.

– Эй, ты… жив?

Олави наклоняется, хватает незнакомца за плечо. Тот внезапно вздрагивает, вцепляется в руку бухгалтера ледяными пальцами и приоткрывает глаза.

– Товарищ… – хрипит он по-русски. – Во фляге…

Губы шевелятся, словно он пытается что-то добавить, но вместо слов изо рта вытекает алая струйка. Рука разжимается. Голова падает набок. Олави отскакивает, сердце колотится где-то в горле.

– Он выпить хотел перед смертью?

Олави огляделся – переулок был пуст. Тогда он, кряхтя, опустился на корточки, распахнул шинель покойника и полез во внутренний карман. Фляга. Тяжёлая, металлическая, та самая, в которой обычно берут коньяк «для сугреву». Олави тут же открутил крышку и поднёс ко рту.

Пусто.

– Да чтоб тебя…

Он уже хотел швырнуть её в сторону, но тут заметил: внутри что-спрятано.

– Что за…?

Где-то вдали раздались шаги. Олави судорожно сунул флягу к бутылке самогона и поспешил домой.

5

– Чёртовы красноармейцы… чёртова война… – пробормотал Олави, скидывая промокшие ботинки у себя в комнате.

Фляга жгла карман. Олави вытащил её, бросил на кровать, а сам зажёг керосинку. Оранжевый свет заплясал по стенам, и бумага, извлечённая из металлического сосуда, теперь выглядела ещё загадочнее. Фляга оказалась маскировкой – легкое нажатие и она открылась как портсигар. Внутри были документы. Много. Схемы, пометки. Все – очень мелким почерком.

– Гойда…

Он провёл ладонью по лицу, почувствовал, как хмель наконец отпускает. Стресс протрезвил его лучше, чем ушат ледяной воды. Где-то за окном проехала телега, крикнул пьяный голос. Олави вздрогнул и судорожно скомкал бумаги, но тут же опомнился и разгладил их ладонью. Если это действительно что-то важное…

Мысль повисла в воздухе: «А что, если это поможет белым?» Но тут же другая: «А если красные узнают, что это у меня?»

– Паника…

Он аккуратно сложил документы обратно во флягу и спрятал ее в шкаф за пачкой пожелтевших счетов.

– Так… будем думать. Надо выпить.

Олави достал бутылку из внутреннего кармана пальто, откупорил и щедро плеснул себе в стакан прозрачной жидкости (вдова Кархунен знала свое дело) и залпом опрокинул в себя. Горечь и тепло разлиллись по телу, но дрожь в руках наконец утихла. Он налил ещё, наэтот раз потягивая медленнее, уставившись в стену.

Что он только что сделал? Украл у мёртвого красноармейца какие-то бумаги. Спрятал их у себя. Теперь, если их найдут…Олави допил самогон и плюхнулся на кровать, даже не раздеваясь.

– Завтра разберусь…

Он закрыл глаза. Но сон не шел.

«Зачем я вообще поперся его поднимать?»

Олави зажмурился, но перед глазами снова вставал окровавленный рот, сжимающий последнее слово: «во фляге…»Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу.

– Чёрт бы побрал эту синьку…

Шкаф в углу комнаты теперь казался зловещим. Обычный дубовый шкаф, где годами лежали счета и поношенные рубахи, вдруг превратился в хранилище какой-то опасной тайны. Он встал, босиком подошёл к шкафу, достал флягу. Металл был холодным, как кожа мертвеца. Что делать? Выбросить? Но если кто-то найдёт – догадается, что это он взял у убитого. Сжечь? А вдруг это действительно что-то важное, что могло бы спасти чьи-то жизни? Отнести белым? Но где их искать? И как объяснить, откуда у бухгалтера из больницы секретные бумаги красноармейцев?

Олави вздохнул, положил флягу обратно и вернулся на кровать.

– Утром решу…

Но утро казалось таким далёким, сон все не шел. За окном послышались шаги. Олави замер. Кто-то шёл по улице. Медленно. Останавливаясь. Олави подполз к окну, приподнял угол занавески. В переулке стоял человек в длинной шинели, оглядывался по сторонам.

– Ищут… – прошептал Олави, и сердце его бешено заколотилось.

Человек в шинели сделал ещё несколько шагов, затем остановился как раз напротив того места, где лежал мёртвый красноармеец. Олави отпустил занавеску, отполз назад.

– Они знают, что фляга пропала…

До рассвета оставалось три часа. Три часа, чтобы решить – бежать, прятаться или действовать. Внезапно Олави осенило:

– Ларссон… Он точно знает, что с этим делать.

Профессор Ларссон, пожилой хирург. Швед. Он хоть и держался в стороне от политики, но красных точно на дух не переносил. Идеально. Теперь оставалось только дождаться утра и надеяться, что Ларссон сегодня выйдет на работу.

6

Утро выдалось тревожным, но на удивление спокойным. По дороге в больницу Олави не встретил ни патрулей, ни обысков – лишь редких прохожих, спешащих по своим делам с опущенными головами. Город будто затаился, ожидая чего-то.

В бухгалтерии всё было как всегда: кипы бумаг, запах чернил и пыли. Олави механически принялся за работу, но мысли его были далеко. Фляга лежала в ящике стола, ждала своего часа. Осталось дождаться профессора. Или самому поискать?

Олави вышел в коридор и направился в сторону туалета. Бинго! Вот он – высокий, сутуловатый, с кем-то из медсестер болтает.

– Профессор! – Олави сделал вид, что случайно столкнулся с ним. – Как раз вас искал. Мне нужно вам что-то показать.

Олави многозначительно щелкнул себя по горлу, намекая на самогон. Ларссон посмотрел на него усталыми глазами, потом медленно кивнул:

– А может не будем в рабочее время?

– Профессор, только по капельке.

– Ну давайте. Но только по капельке.

Олави сделал соответствующий жест руками, показывающий «ну разумеется!» и провел хирурга в свой кабинет. Дверь закрылась с тихим щелчком.

– Ну, показывай, – пробурчал Ларссон, потирая руки – что там за новинка?

Но Олави поспешил остудить алкогольный пыл пожилого хирурга.

– Не совсем самогон, – прошептал он, вынимая флягу. – Это… важнее.