Макс Серов – Берег двух Солнц. Остров не сдается (страница 1)
Берег двух Солнц. Остров не сдается
ПРОЛОГ
— Авторское
Родос с воды
На третий день она перестала считать волны.
Не потому что их стало меньше — «Санта Лучия» шла одним и тем же ходом уже двое суток, и Эгейское море вело себя как положено апрельскому Эгейскому морю: ровно, с длинной пологой волной, которую чувствовал не желудок, а что-то глубже. Просто считать волны — это она делала в первый день, потому что голова искала, чем занять себя кроме думания. На третий день думание стало неизбежным.
Монтальво выдал ей сухарь и кружку чего-то горячего ещё до рассвета — деловито, как кормят скот, не из жестокости, а потому что именно так капитаны относились к пассажирам. Пассажиры — статья дохода второго сорта. Вера взяла кружку без обиды. Она и сама сейчас была второго сорта.
Монах в коричневой рясе молился в носовой части, повернувшись спиной к корме. Греческая женщина с корзинами дремала, подложив под голову мешок с чем-то мягким. Экипаж работал. Паруса держали ветер.
Вера стояла у борта и смотрела на воду.
* * *
Страница сто двенадцать учебника по истории Средиземноморья, четвёртое издание, кафедра исторических наук Санкт-Петербургского университета.
Она могла бы воспроизвести её по памяти — сначала смеялась над собой за это, потом перестала. Память — инструмент, и если инструмент острый, это хорошо.
Рыцари-госпитальеры, впоследствии — рыцари Родоса, впоследствии — рыцари Мальты. Основаны в 1080 году в Иерусалиме как братство при госпитале Святого Иоанна. С 1309 года обосновались на Родосе. К 1522 году — последний христианский военный форпост в Эгейском море. Семьсот рыцарей разных «языков». Гарнизон с местным ополчением — около семи тысяч человек. Великий магистр — Филипп Вилье де л'Иль-Адам, избран в 1521 году.
Осада началась в июне 1522 года. Капитуляция — 20 декабря 1522 года. Условия — почётные: рыцари ушли с оружием и знамёнами.
Конец цитаты. Конец параграфа. Следующий раздел: «Расширение Сулеймана в Европу».
Она стояла у борта и думала о том, что страница сто двенадцать — это одно. А то, что будет сегодня, когда из-за горизонта покажется остров, — это другое. Эти две вещи никогда не совпадают полностью. Белград она тоже знала по учебнику. Белград оказался настоящим — с запахом лагеря, со звуком пилы в хирургической палатке, с именем Мехмед, которому было двадцать два года и которого она не спасла.
Потому что в ней написано: рыцари уйдут с честью. Капитуляция. Не резня. Сулейман позволит им уйти — по тем же причинам, по которым позволил уйти белградскому гарнизону. Это его характер, задокументированный и повторяющийся: уважать достойного противника.
Она знала это. Это держало.
* * *
Апрель 1522 года.
До июня — два месяца. До конца осады — восемь. Восемь месяцев — это много. В Смирне за восемь месяцев она выучила три языка, пережила поход, спасла сорок с лишним человек и написала тридцать страниц трактата. Восемь месяцев — достаточно, чтобы стать частью места.
Но Родос — не Смирна. В Смирну она попала случайно и обустраивалась по ходу, без плана. На Родос она плывёт намеренно, со списком в голове — не на бумаге, просто в голове, потому что бумага отсыревает от морского воздуха. Это она уже знает.
Четвёртый пункт был самым тяжёлым.
В Белграде она не вмешивалась — или почти не вмешивалась. Лечила тех, кого приносили. Знала дату — и стояла и смотрела, как всё происходит именно так, как написано в учебнике. И потом долго думала о том, что сорок два человека живы, а Белград всё равно пал, и что это значит.
На Родос она едет за другим. Она ещё не сформулировала за чем именно — слова не складывались, только ощущение. Что здесь можно сделать больше, чем там. Что знание о декабре — это не приговор и не подарок. Это инструмент. И с инструментами работают.
Или нет. Но она так решила.
* * *
Остров она увидела случайно — не потому что смотрела, а потому что подняла голову.
Монах в носовой части перестал молиться и смотрел в одну точку. Это заставило её тоже посмотреть туда.
Далеко, в той стороне где горизонт делал небо чуть темнее, — полоска. Серо-синяя, едва отличимая от неба, без формы ещё, просто полоска. Но она была там, где её не было час назад.
«Родос», — сказал матрос, проходя мимо. Не для неё, просто вслух.
Вера смотрела на полоску и считала — не волны, не дни — просто держала в голове число: восемь. Восемь месяцев между этим апрелем и декабрём, когда рыцари выйдут из крепости и пойдут к кораблям.
Полоска становилась шире. Медленно, но определённо.
Через час она стала видна как остров — холмы, линия берега, и над ней, над береговой линией, нечто тёмное и прямоугольное. Слишком правильное для скалы. Стена.
Потом вторая. Потом башня.
«Санта Лучия» изменила курс чуть к северу — Монтальво, не отрываясь от снастей, отдал команду коротко и привычно. Корабль лёг на подход к порту.
Вера взялась за борт двумя руками.
Крепость росла из моря. Не постепенно — скачками, как бывает когда смотришь на что-то большое вблизи: сначала абстракция, потом детали, потом детали деталей. Сначала стены — высокие, из серо-жёлтого камня, с зубцами по верху, потемневшими от солнца и соли. Потом башни — их было несколько, и каждая была другой: одна круглая, одна квадратная, одна со шпилем, с которого что-то свисало — флаг, не разобрать ещё чей. Потом — у самого входа в гавань — отдельная башня, стоящая прямо в воде, соединённая с берегом молом. Башня Святого Николая. Она знала это название по карте Рахели.
Запах изменился — соль осталась, но к ней прибавилось другое: смола от лодок у причала, рыба, горячий камень, и что-то ещё, растительное — что-то цветущее. Тимьян, может быть. Или что-то другое.
В гавань зашли медленно. Матросы кричали — друг другу, людям на берегу. Береговые кричали в ответ. Она не понимала ничего: итальянский с каким-то акцентом, не тот, который она учила по трактатам.
На причале стояли люди. Обычные — в рабочей одежде, с верёвками и крюками, портовые. И среди них один — в чём-то тёмном, длинном, с крестом на плаще. Рыцарь.
Первый, которого она видела живым, а не на гравюре.
Он стоял и смотрел на корабль без особого интереса — ещё одно торговое судно. Потом его взгляд прошёл по борту и, не задержавшись, прошёл мимо Веры.
* * *
«Санта Лучия» встала у причала.
Монтальво распорядился насчёт груза — ящики и тюки пошли с борта. Монах уже сходил. Греческая женщина с корзинами сходила вслед за ним, кланяясь кому-то на берегу — встречали.
Вера подняла свой мешок. Тот же мешок, с которым она ехала из Смирны, только теперь в нём было больше: тридцать страниц трактата, карта Рахели, зеркало Якоба в медной оправе, рецепты Иоанны — нет, рецептов Иоанны ещё не было, это будет позже, когда она познакомится с Иоанной, которой пока ещё не знает. Мешок был тяжелее, чем выглядел.
Она сошла по сходням на причал.
Камень под ногами был тёплым — солнце уже прогрело его, хотя было раннее утро. Запах тимьяна оказался настоящим: где-то рядом, за портовыми складами, росло что-то, что давало этот запах.
Рыцарь в тёмном плаще говорил с кем-то из своих — спиной к ней. Она остановилась в двух шагах, потому что они стояли прямо на пути к выходу из порта.
Один из них обернулся. Увидел её — незнакомое лицо, тёмное платье, мешок через плечо. Посмотрел с тем ровным административным взглядом, которым смотрят на пассажиров, сходящих с кораблей: кто, откуда, с каким делом.
Спросил что-то.
Французский. Она узнала ритм — не слова, ритм. Медленнее итальянского, мягче немецкого.
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Médecin, — сказала она. По-французски. Это слово она знала — медицина берёт оттуда половину своих корней. — Je suis médecin.