Макс Львов – Пророческий этюд (страница 26)
– Маур`то!
Слог концентрации. То, без чего не мог обойтись ни один из ныне живущих виров. Ему в обязательном порядке обучают всех принявших дар Синеокого. Благодаря этому слогу мёртвого языка белые маги могли видеть течения эфира, различать конструкты создаваемых плетений и впадать в состояние медитации. Единственным его недостатком был слишком уж ощутимый расход эфира. Хотя по мере продвижения по ступеням иерархии виров и развитии ядра и В`иэл`и и этот вопрос терял актуальность. Те же виры третьего, второго и, конечного же, Высшего круга могли удерживать Маур`то активным круглосуточно, не тратя на него ни своего внимания, ни сил, что позволяло им всегда подмечать малейшие колебания эфира.
Рон пока о таком мог лишь только мечтать. Впрочем, для задуманного ему было достаточно и десятка минут.
Воздух вокруг тут же подёрнулся серебристыми блёстками. Где-то их концентрация была минимальна, а где-то можно было увидеть, как эти искры сбиваются в крохотные, но довольно плотные облака.
Первородный эфир. Или же, как его чаще называли среди белых магов, – грязный эфир. Топливо для жизни порков, пуэрто, лимлингов и прочих населявших Ратос грязнорождённых. Все эти отмеченные Падшим народцы втягивают в себя эту серебристую пыль с первым глотком воздуха и в течении всей своей жизни постепенно её растрачивают.
Именно по этой причине дети – самый ценный ресурс для виров. Концентрация эфира в них самая высокая. Сами же белые маги не способны работать с первородной энергией напрямую, но могут прекрасно управляться с эфиром умерщвленных порков. Ну или с энергией, которую отдают гверо. В обоих случаях виры получали привычный для себя белый аспект эфира разной степени чистоты. Гверо давали куда более чистую энергию, чем бесталанные аборигены.
Сейчас же Рон мог наблюдать, как действует маг порков. Или иной, как было принято их называть в окрестностях Садов. Хотя куда там этим иным до одной из Пятерых? Эфир Роски не содержал в себе ни единой серебристой крупицы!
Хворь выглядела как серебристый пожар, который тянет в себя мириады мерцающих вокруг искорок. Пожар столь яркий, что Рональду инстинктивно захотелось зажмуриться. Глупость, конечно, ведь в такие моменты вир смотрит на мир не совсем привычным зрением, и уж глазам этот яркий свет точно ничем не грозит.
Предательское чувство собственного бессилия перед такой мощью заскребло самолюбие вира почище загнанного в угол свирта. Рон стиснул зубы, отогнал прочь от себя вновь накатившее чувство эйфории и погрузился в медитацию.
В этом состоянии Рональд провёл немало десятков часов, прогоняя эфир по своему телу. Оно позволяло взглянуть на собственное истинное тело как бы слегка со стороны. И сейчас, когда он смотрел на сияющее своей белизной ядро, что тихо ворочалось в районе солнечного сплетения, на три широких, плотных энергетических канала, на пульсирующий в районе шеи комок В`иэл`и, Рона раздирали противоречивые чувства.
С одной стороны, для вира Пятого круга у него была прекрасная база, и для возвышения на следующую ступень оставалось уплотнить ядро и прожечь четвёртую магистраль. С другой же, он понимал то, сколько эфира для этого необходимо. Хотя, с учётом того, что благодаря снам у него теперь есть пополняемый запас в янтаре…
– Чего ты там возишься, пиявка?! – раздалось в голове Рона рассерженное шипение. – Или ты настолько туп, что не можешь найти на себе паразита?!
Шуст-младший внутренне содрогнулся и принялся за то, ради чего он в это состояние и вошёл. Искать пришлось недолго. Суть пряхи выглядела как омерзительный чёрный комок с множеством раскинутых в стороны тонких лапок. Она прижималась к ядру вира, вонзала в него острые коготки и буквально тряслась от возбуждения.
«Или голода», – с отвращением подумал Рон.
– Готов к прорыву на новую ступень, червячок?
– Что?! Нет! Я не могу! Нужно укрепить ядро и расширить В`иэл`и перед тем как прожигать очередной канал!
– Вечно у вас всё через одно место, – саркастично фыркнула Хворь. Кажется её забавлял паникующий Рон. – Жги к зерну. Иначе оно само найдёт себе путь к эфиру, и не факт, что ты это переживёшь. Об эфире не беспокойся.
Шуст-младший никогда прежде не слышал о том, что можно прокладывать новые каналы куда-либо кроме речевого аппарата. И он очень не хотел экспериментов над собой.
– Это неправильно! Я сломаю себе весь Риа’нор!
– Жги! – рявкнула Роска.
– Нет!
– Тупой сын шукши! Я вырву суть вместе с твоим никчёмным ядром и найду для неё кого-то более сговорчивого!
Кажется сейчас Хворь была в ярости. Рон не мог её видеть, но прекрасно ощущал. Одна из Пятерых представлялась ему в виде наэлектризованной до предела тучи, которая только и ищет куда бы стряхнуть свой убийственный разряд.
И Рональд сдался. Сцепив зубы, он начал прожигать в своём теле четвёртый канал и едва не закричал от скрутившего его тело болевого спазма.
– Давай, мальчик! Боль – ерунда. Боль и Искусство всегда неразлучны!
Когда Хамси вернулся из Кочек, он не застал Рональда на месте их лагеря. Но старый рыбак прекрасно умел читать следы, и вскоре вир нашёлся у самого уреза воды. Он смотрел на то, как море ласково облизывает прибрежные валуны, и задумчиво жевал сухую соломинку. Торс Рональда был обнажён, и только бы слепой не заметил на его груди и спине сеть из мелких кровоточащих узоров. Шуст-младший выглядел так, будто только вышел из заботливых рук магистратских дознавателей. Периодически по телу вира проходила волна мелкой неконтролируемой дрожи. Но самого Рона это, казалось, ничуть не заботило.
Старик сел рядом и подставил морщинистое лицо прохладному ветру.
– Там странные цветы, – нарушил затянувшуюся паузу Хамси.
Рон выплюнул изрядно измочаленную соломинку и сорвал новую.
– Я таких прежде не видел, – продолжил старик. – А ещё там следы. И кровь, забери меня морское пугало! Будто зарезали целого барана.
– Люпины, – вир ловко перекинул соломинку на другой угол рта. – Я не сразу узнал их запах, хотя там, где я родился, этих цветов в избытке. Знаешь, старик, я уже стал забывать, как прекрасны горы весной. Но я прекрасно помню, что они пахнут душистой травой, свежим снегом и медовым ароматом люпин.
Хамси тоже сорвал травинку, зажал её между крепких зубов и молча принялся смотреть на море.
– Как и Хворь.
Старик удивлённо приподнял одну бровь, но продолжения так и не дождался.
Рон же зачерпнул немного эфира из янтаря, направил его в ядро и следом отправил по вновь прожжёному, ещё болезненно пульсирующему каналу прямиком к сути пряхи.
В ответ раздалось довольное урчание.
Глава 12
Примерно во втором часу после полудня на южной стороне улицы Сбитого сокола появился молодой господин. Одет он был скромно, по-дорожному неброско, но явно не бедствовал. На нём были брюки из мягкой лосиной кожи, белая свободного кроя сорочка и синий берет, который молодой человек лихо заломил набок и, на манер эльтонских егерей, вставил в него совиное перо. Он немного прихрамывал, потому как явно новенькие невысокие сапоги нещадно натёрли его многострадальные ступни. В руке юноша держал дорожный саквояж. От неприятных стычек с местным жульём молодого человека оберегал серебряный значок Магистрата, который тускло поблёскивал на вороте его сорочки.
Остановившись возле промышлявшего чисткой обуви мальца, юноша поставил ногу на деревянную подставку и бросил чумазому босяку медную монету. Нельзя было сказать, чтобы обувь так уж прям нуждалась в этой процедуре, но молодой человек явно находился не в своей тарелке, и ему требовалась эта передышка.
Один из стражей проходящего мимо патруля мазнул взглядом по наряду молодого человека, задержал его на приметном значке, после чего немного стушевался и приветственно кивнул. Юноша ответил на кивок и, казалось, потерял всяческий интерес к служивым.
– Пятеро! Никогда к этому не привыкну, – тихо буркнул молодой человек.
– Вы что-то сказали, господин? – переспросил босяк.
– Ничего. Довольно, – господин убрал ногу с деревянной подставки, и несколько растерянно добавил: – Спасибо!
Юноша перехватил саквояж и направился вверх по улице, любуясь окрестностями закрытого для большинства жителей Сумира Верхнего города. По крайней мере, так могло показаться любому, кто не знал его достаточно хорошо. На самом же деле молодой человек изрядно нервничал.
Не дойдя до храма Синеокого с полсотни шагов, он остановился, окинул взглядом это древнейшее строение, полюбовался высоким шпилем и восторженно цокнул языком. Что бы ни происходило у него на душе, но не восхититься этим архитектурным шедевром он не мог.
Вдоволь налюбовавшись, юноша проследовал не к украшенной витиеватой лепниной арке входа в храм, а к неприметной калиточке в глухом высоком заборе, которая находилась чуть поодаль. Молодой человек поставил свой саквояж и трижды громыхнул массивной треугольной ручкой о дверь.