Макс Ковальски – Проект "Последний стук" (страница 6)
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла за руку и потащила под козырёк, поближе к стене.
— Аркадий, — сказала она тихо. — У меня есть предложение. Через полгода стартует программа «Глубокое бурение экзопланет». Мне предложили место пилота. А тебе — геолога. Мы можем полететь вместе.
— Куда?
— К звезде Luyten 726-8. Планета без названия. Говорят, подо льдом — океан. Жидкий. И там что-то есть.
— Что?
— Не знаю. Но если мы найдём — наши имена будут в учебниках.
Он посмотрел на небо. Дождь кончался. Сквозь тучи пробивалось солнце.
— Хорошо, — сказал он. — Я лечу. Но только если ты пообещаешь, что мы вернёмся.
— Обещаю.
Она поцеловала его. Губы были мокрыми и холодными, но он запомнил этот поцелуй на всю жизнь.
Потому что это был последний раз, когда он чувствовал тепло.
*(Настоящее: ледяное поле, +4 часа)*
Аня рассказала, что помнила. Немногое.
Они сидели на краю ледяного поля, прислонившись спинами к торосу — глыбе замёрзшего углекислого газа, покрытой солевой коркой. Стук — её стук, быстрый — пульсировал в тишине, как второе сердце.
— Я военный пилот, — говорила Аня, глядя в свои колени. — Летала на истребителях. Потом меня перевели в космическую программу. У меня был жених. Кажется. Я помню кольцо. Простое, серебряное. Без камня.
— Где он сейчас?
— Не знаю. — Она сжала перчатки в кулаки. — Может, на Земле. Может, умер. Может, его никогда не было. Я не доверяю своей памяти, Аркадий. Она как как чужой фильм. Я смотрю на себя со стороны.
— У меня то же самое. — Он достал из кармана скафандра маркер (тот самый, которым писал на стене) и нарисовал на льду круг. — Эхо, сколько времени?
— 15:42 по бортовому времени. Температура снаружи упала до минус 132. Скорость ветра — 3 м/с. Давление — 1.79 земного.
— Аня, твой модуль — «Биология-4». Что в нём было?
— Образцы. — Она наморщила лоб. — Керны льда. Пробы грунта. И живые организмы.
— Какие?
— Я не помню. Но когда я проснулась, контейнеры были открыты. Пустые. А на стене была надпись. Такая же, как у тебя на корабле. «Начни с воды». Только другим почерком.
Аркадий встал.
— Покажи мне модуль.
Они пошли вдоль ледяного поля. Аня двигалась увереннее — военная выправка пробивалась сквозь амнезию и страх. Через пятнадцать минут они увидели его: искореженный цилиндр «Биомодуля-4», наполовину ушедший в солевую корку. Одна стена была пробита — огромная рваная дыра, словно кто-то вырвал кусок металла снаружи.
— Это не удар, — сказал Аркадий, осматривая края. — Это расплав. Температура плавления титана — 1668 градусов. У нас нет источников такого тепла.
— Есть. — Аня указала на дыру. — Посмотри на срезы. Они оплавлены изнутри. Кто-то выходил из модуля. Не входил.
— Кто-то или что-то?
Она промолчала.
Они вошли внутрь через основной шлюз (чудом уцелевший). Внутри царил хаос: перевёрнутые стеллажи, разбитые мониторы, лужицы замёрзшей жидкости — розовой, похожей на антифриз. Но главное — стены. Они были исписаны.
Сотни, тысячи фраз. Один и тот же почерк — мелкий, аккуратный, почти каллиграфический. На русском, английском, китайском. И все они повторяли одно:
«Оно не врёт. Оно не помнит. Оно — это мы через миллион лет.»
«Вода — это дверь. Не открывай, если не готов забыть своё имя.»
«Стук — это язык. Научись слушать, и оно расскажет, как умереть правильно.»
Аркадий провёл пальцем по одной из надписей. Маркер давно высох, но след остался.
— Кто это писал? — спросил он.
— Я, — сказала Аня тихо. — Я узнаю почерк. Это мой. Но я не помню, когда это сделала.
— Эхо, — позвал Аркадий. — Проанализируй возраст чернил.
— Не могу. Маркеры — органические растворители. В этой атмосфере они испаряются неравномерно. Но я вижу слои. Надписи наносились в разное время. Некоторые — 413 дней назад. Другие — 30 дней назад. А эти — — Она замолчала.
— Что?
— Эти — 12 часов назад. Пока вы спали, Пассажир, кто-то был здесь. Писал на стенах.
Аня попятилась к выходу. Её стук — 13 ударов — участился, стал громче.
— Это я, — прошептала она. — Это я приходила сюда 12 часов назад. Но я спала в модуле. Я не выходила. Я
Она осеклась. Посмотрела на свои руки. Потом медленно подняла голову и уставилась в потолок модуля.
Там, на потолке, огромными буквами — такими, что их можно было прочитать только лёжа на спине — было выведено:
«ТЫ НЕ АНЯ. ТЫ — ТО, ЧТО ЖИЛО В КЕРНЕ. ТЫ ЗАБЫЛА, ПОТОМУ ЧТО ТАК НАДО. НО ОНО ПОМНИТ. ОНО СТУЧИТ.»
— Аркадий, — сказала Аня. — Уходим. Немедленно.
— Почему?
— Потому что я не уверена, что я — это я.
Снаружи послышался звук. Новый. Не стук.
Свист. Длинный, тягучий, как крик раненого животного. Он шёл от ледяного поля.
Они выбежали из модуля и увидели.
Лёд трескался. Не веером, как в прошлый раз — а по прямой линии, от горизонта до горизонта, ровно, словно кто-то резал скальпелем. Из трещины шёл пар — золотистый, густой, пахнущий (Аркадий открыл забрало на секунду, чтобы вдохнуть — и тут же закашлялся) — сладким и горьким одновременно. Как цветы и пожар.
— Оно просыпается, — сказала Аня.
— Кто?
— То, что мы привезли с собой. В кернах. Оно было в образцах. Оно спало 400 миллионов лет. А теперь — Она схватила его за руку. — Аркадий, мы не должны были бурить. Мы должны были бежать.
— Куда?
— К кораблю. Запускать двигатели. Улетать.
— Двигатели сломаны.
— Тогда — умирать. Но не здесь. Не в воде.
Он посмотрел на трещину. Из неё выползало нечто. Не живое и не мёртвое. Не твёрдое и не жидкое. Оно переливалось всеми цветами, которых нет на Земле — и меняло форму каждую секунду. Сначала оно походило на руку. Потом — на лицо. Потом — на множество лиц, сплавленных в одно.
И оно издавало звук.
Не стук.
Пение.