Макс Ковальски – Проект "Последний стук" (страница 1)
Макс Ковальски
Проект "Последний стук"
Часть первая. Разгерметизация памяти
Он открыл глаза и понял, что забыл, как дышать.
Не в переносном смысле. Лёгкие не слушались, диафрагма отказывалась сокращаться, а мозг — предательски спокойный — выдавал сухие тактические сообщения:
Но как это делается? Он лежал на спине. Что-то мягкое, но упругое обтекало позвоночник. Температура — комфортная, чуть выше тела. Запах — пластик, озон, и чуть-чуть — железо. Свой запах. Кровь? Нет, просто металл. Кресло пилота? Ложе регенерации? Наконец, лёгкие сами, без его участия, дернулись — судорожно, влажно — и воздух хлынул внутрь. Горло обожгло сухостью.
— цикл. Нулевой цикл завершён. Вы прошли пробуждение. Поздравляю.
Голос был женский. Низкий, с приятной хрипотцой, как у диктора старых аудиокниг. Спокойный до жути.
Он попытался сесть — и не смог. Ремни? Нет. Просто мышцы превратились в вату. Тело весило тонну. Он повернул голову — влево, вправо. Шея слушалась лучше всего. В поле зрения попали серые панели, голубоватые индикаторы, мягкий свет — ни одной резкой тени. Капсула. Внутренность примерно два на один метр.
— Где я? — спросил он. Голос получился хриплым, чужим. Словно кто-то другой воспользовался его связками.
— Вы в модуле «Кокон» класса «Странник-7», — ответил женский голос. — Точнее, то, что от него осталось после аварийной посадки. Не волнуйтесь, угрозы жизни нет. У вас небольшая дегидратация, лёгкая атрофия двигательных нейронов (норма для пробуждения после стазиса) и фрагментарная амнезия.
Он замер.
— Амнезия?
— Да. Вы не помните, кто вы, как сюда попали и какова ваша миссия. Это ожидаемо. Протокол «Серая Зона» подразумевает избирательное подавление автобиографической памяти на время гибернации. Постепенно воспоминания вернутся. Или не вернутся. Это зависит от вас.
— Зависит от меня? Что за бред?
Голос не обиделся. Он вообще, кажется, был не способен на эмоции — или тщательно их прятал.
— Я — «Эхо», ваш бортовой ассистент, интегратор систем жизнеобеспечения и навигации. До аварии вы обращались ко мне по имени. Предлагаю восстановить связь. Назовитесь.
— Я — Он замолчал. Попытался нащупать внутри себя что-то твёрдое. Имя. Возраст. Любимый цвет. Лицо матери. Пустота. Не чернота — нет, хуже. Серая, тёплая, пушистая пустота, как если бы кто-то взял ластик и стёр все данные, но оставил файловую систему нетронутой. — Я не знаю.
— Тогда я буду называть вас «Пассажир». Это соответствует временному идентификатору 7-B. Если хотите, выберите псевдоним.
Он хмыкнул — машинально, хотя смешно не было.
— Зови меня — Он хотел сказать «Джон», потому что это первое пришло в голову, но слово показалось фальшивым. — Не знаю. Потом.
— Принято. Пассажир, ваше тело постепенно восстанавливает тонус. Примерно через 15 минут вы сможете сидеть. Ещё через 20 — стоять. Рекомендую не торопиться. Вы не двигались 413 дней.
— Четыреста тринадцать дней? — Он моргнул. Веки слипались, словно их смазали мёдом. — Это больше года. Где мы вообще летим?
— Нигде.
— Что значит «нигде»?
— Мы не летим. Мы стоим. — Пауза. — Точнее, лежим. На дне.
Сердце пропустило удар. Он ощутил это всем телом — толчок где-то в грудине, потом второй, чаще. Мониторы за его головой издали короткую трель.
— На дне чего? — спросил он очень тихо.
— На дне кратера. Планета без названия. Звездная система Luyten 726-8. Вам это ни о чём не говорит?
— Я не помню звёздных систем.
— Жаль. — Голос «Эха» стал чуть тише, как если бы она отвлеклась на что-то. — Тогда начнём с малого. Снаружи сейчас минус 128 градусов по Цельсию. Атмосфера — 94% углекислого газа, 5% азота, остальное — аргон и следы метана. Давление в 1.8 земного. Для вас это смертельно. Внутри капсулы — плюс 21, влажность 44%, кислород 21%. У нас есть резервные баллоны на 72 часа. Через 72 часа, если ничего не изменится, мы задохнёмся.
— Значит, нужно что-то менять, — сказал он. В голосе прозвучала чужая твёрдость, которой он в себе не ожидал. — Есть на этой планете что-нибудь живое? Воздух? Вода?
— Есть вода, — ответило «Эхо». — В виде льда. Но есть кое-что ещё. Я ждала, когда вы проснётесь, чтобы спросить. Пассажир, вы слышите этот звук?
Он замер. Прислушался.
Сначала ничего. Только гул вентиляции и собственное дыхание. Потом — сквозь пластик и слои теплоизоляции — он различил низкую, почти инфразвуковую вибрацию. Не ритмичную. Скорее пульсирующую. Как будто кто-то огромный и терпеливый бил в барабан снаружи.
Тук. Пауза. Тук-тук. Пауза. Тук.
— Это двигатель? — спросил он.
— Нет. Двигатели «Странника-7» ионные, они не производят механических колебаний. Я провела спектральный анализ. Источник находится в 12 метрах от нас. Снаружи.
— Живое?
— Я не знаю, что это. Но оно приблизилось за последние сутки на 30 сантиметров. — Голос «Эха» впервые дрогнул — или ему показалось. — Пассажир, если это существо начнёт вскрывать корпус, у нас будет меньше минуты до разгерметизации. Я не могу защитить вас. У нас нет оружия.
Он закрыл глаза. В темноте под веками что-то мелькнуло — обрывок образа. Желтый скафандр. Глаза навыкате. Человек? Нет, не человек. Воспоминание ускользнуло, оставив послевкусие страха.
— Включи внешние микрофоны на полную громкость, — сказал он.
— Это неразумно. Акустическое давление может—
— Включи.
На секунду воцарилась тишина. Потом мир наполнился звуками. Шёпот ветра, несущего песок из замёрзшего углекислого газа. Далекий скрежет — лед трескается? — и это. Ритмичное, тяжёлое, вязкое.
Тук. Тук-тук. Тук.
Это было похоже на стук костяшек по металлу. Только костяшки должны быть размером с кулак ребёнка. Или больше.
— Оно знает, что мы здесь, — сказал он.
— Вероятно. — «Эхо» помолчало. — Есть ещё одна деталь. Я не хотела вас пугать сразу после пробуждения.
— Говори.
— У нас заканчивается топливо для термоэлектрического генератора. Через 48 часов внутренняя температура упадет до нуля. Через 72 — до минус 40. Мы не умрём от голода, потому что у нас почти нет еды. Но мы замёрзнем. Или задохнёмся. Или то, что снаружи, откроет нас как консервную банку.
Он вдруг улыбнулся. Спонтанно, некстати — мышцы лица сами сложились в усмешку.
— Хороший план, — сказал он. — Что мы должны были делать здесь? По изначальной миссии?
— Искать.
— Что?
— Ответ.
— На какой вопрос?
Пауза. Когда «Эхо» заговорило снова, в его тоне появилось что-то очень человеческое. Усталость? Нет. Скорее надежда, придавленная годами одиночества.
— На тот, который вы сами написали на стене перед тем, как лечь в стазис. — Голос чуть повысился. — Пассажир, включите локальный свет на панели над головой. Посмотрите налево. Там, за прозрачным щитком.
Он повернул голову. Шея слушалась уже лучше. Мышцы понемногу оживали. Над левым плечом, в полуметре, за толстым слоем алюмосиликатного стекла, виднелась внутренняя стенка модуля. Серая. Обычная. И на ней — чёрным маркером, размашисто, торопливо, словно писал умирающий — было выведено:
«Я знаю, кто я. Проблема в том, что я знаю, что будет дальше. Эхо, если ты это читаешь — не верь ему. Оно умеет притворяться.»
Ниже, другой рукой (почерк изменился — стал мельче, аккуратнее):
«Начни с воды. Там не только H2O.»
Он смотрел на эти строки, и в груди росло странное, холодное чувство. Будто он встретил сам себя — только более старого, более напуганного и знающего то, что ему знать не следовало.
— Это вы писали, — сказало «Эхо». — За десять минут до отключения. Потом вы сказали: «Разбуди меня, когда оно подойдёт вплотную». Пассажир, оно уже подошло.
Снаружи стук повторился. Теперь — громче.