Макс Игнар – Каэларис. Восьмое сердце (страница 2)

Эмили Уильямс стояла у плиты со своей вечной книгой в руке. Этой книге

было лет сто на вид – тёмная потёртая обложка без названия, страницы

пожелтевшие, шрифт такой мелкий, что Макс однажды попробовал прочитать и

не смог разобрать ни слова. Буквы выглядели как переплетённые ветви или

корни – не английские, не какие-то другие знакомые. Что-то совсем другое.

– Что ты читаешь? – спросил он как-то раз, когда ему было лет

девять.

– Старую книгу, – сказала мать.

– О чём?

– О разных вещах.

Она закрыла книгу и переложила её на подоконник. Это всегда происходило,

когда он подходил слишком близко.

Сегодня утром она делала то же самое. Положила книгу, не глядя, как

кладут что-то привычное, и улыбнулась ему.

– Доброе утро, соня.

– Доброе.

– Контрольная сегодня?

– Была вчера. – Он плюхнулся на стул и потянулся за тостом. – По

истории. Кажется, нормально написал.

– «Кажется» – это лучше, чем «наверное плохо».

– Оптимистичная математика.

Мать усмехнулась – краем рта, не поворачиваясь. Макс посмотрел на неё.

Тридцать восемь лет, тёмные волосы с первыми серебряными нитями, которые

она не красила и никогда не собиралась. Библиотекарь в районной

библиотеке. Готовила вкусно, смеялась редко, но искренне. Читала книги

без названий.

Он не знал о ней так много, как должен был бы знать, наверное.

Это приходило иногда – мысль, что мать что-то скрывает. Не что-то

плохое. Просто что-то, что не для него, не сейчас. Он привык к этому

чувству так же, как привык к медальону – оно просто было, с детства, и

он перестал удивляться.

– Папа звонил? – спросил он.

Секундная пауза. Едва заметная.

– Нет.

Это тоже было привычным.

Даниэль Уильямс ушёл, когда Максу было пять лет. Не бросил – именно

ушёл, что было немного разными вещами, хотя Макс долго не понимал, в

чём. Папа не уходил к другой семье, не пропал в запое, не стал чужим. Он

просто однажды не вернулся домой. Полиция занималась этим несколько

месяцев. Не нашли ничего.

Мать никогда не говорила, что он умер. Только: «папа ушёл». И лицо у неё

при этом было такое – не горестное, а закрытое. Как дверь, которую

заперли на ключ не от злости, а потому что так надо.

Макс помнил его плохо. Запах – какой-то тёплый, древесный. Большие

руки. Смех, от которого хотелось смеяться тоже. И слова – последние,

которые он слышал: «Смотри за мамой, хорошо? Ты у меня умный».

Пять лет. Он был маленьким.

Он перестал ждать, когда ему было одиннадцать.

– Тост остынет, – сказала мать.

Макс взял тост.

* * *

До школы было двадцать минут пешком – мимо пекарни на углу, мимо

маленького сквера с облетевшими деревьями, по Нортенд-роуд, мимо

строительных лесов, которые стояли тут уже второй год и, кажется, стали

частью пейзажа навсегда.

Том Харпер ждал его у светофора.

– Опаздываешь, – сказал Том.

– На три минуты.

– Это уже называется «опаздывать».

– Нет, это называется «в пределах погрешности».

Том хмыкнул и пошёл рядом. Они дружили с шести лет – с того дня, когда

Том упал с велосипеда прямо перед домом Уильямсов и Макс вынес ему

пластырь. Это была не особенно героическая история знакомства, но она

была их историей.

Том был громким. Не неприятно громким – просто таким, который заполнял