Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 89)

«И еще. Вышедший на свободу Пудальцов заявил, что считает те силы, с которыми он когда-то пытался идти плечом к плечу, возможными провокаторами, действовавшими исключительно в рамках концепции по расколу оппозиционного движения. Пудальцов в интервью коллегам говорит о том, что доказательств у него нет, но вот подозрения имеются.

По словам «левофронтовцаˮ, он недоумевал и продолжает недоумевать по поводу того, в каком ключе действовали такие лица, называющие себя оппозиционерами, как Илья Пономарев и Ксения Собчак, тот же Провальный. Пудальцов считает, что они могли быть так или иначе связаны с властями — для осуществления провокаций, призывая протестующих отказываться от согласованного протеста и переходить к стычкам с правоохранителями на территориях, митинг на которых властями санкционирован не был. Открылись глаза?..

Претензии Пудальцова к бывшим соратникам по «Маршу миллионовˮ больше похожи на обиду. Действительно, лидер «Левого фронтаˮ и еще несколько человек, так уж получается, «отмоталиˮ срок за себя и за того парня. «Те парниˮ (и не только) сегодня кто где, но только не за решеткой. Пономарев читает лекции то в Литве, то в США, то еще где-то. Провальный с энным количеством условных сроков (лимит которых, судя по всему, отсутствует) колесит по курортам Евросоюза. Ксения Собчак из непримиримой оппозиционерки превратилась в образцовую мать. Организуются дежурные протесты с привлечением школоты и иных «недовольных владельцев айфоновˮ — в остальном тишь да гладь. «Троянской лошадьюˮ Пудальцов называет Собчак и задается вопросом: а не вышло ли так, что стрелочника из него и сделали те самые люди, с которым он шагал по Болотной и Сахарова, считая их своими соратниками?

При этом сам Пудальцов и констатирует, что если имела место операция действующих властей, то она сработала: ни он, ни тот же Провальный в течение длительного периода времени не смогут появиться на легитимной основе в российском политическом сегменте — уголовные дела такую перспективу вытравили. Собчак, понятное дело, и без уголовных дел никуда не полезет, учитывая хотя бы тот факт, что ее мать (она же вдова Анатолия Собчака) — не только член Совета Федерации, но и достаточно близкая «знакомаяˮ президента Владимира Путина.

«Потом встречусь, с кем нужно. Спрошу со всех как с понимающих, как говорят в тюрьмеˮ, — заявил в интервью телеканалу РЕН ТВ Сергей Пудальцов. На вопрос об отношении к присоединению Крыма оппозиционер ответил, что «в целом очень рад, что Крым с намиˮ. «Если люди так решили. Он не наш. Он в составе России. Люди так решили, замечательноˮ, — сказал он.

Этап, которым приехал Баблоян, был многочисленным. За последние несколько месяцев Гриша привык к тому, что поступающие каждую неделю пять-девять человек оформлялись быстро и еще до обеда вся работа по их приемке заканчивалась. Но в этот раз новых заключенных прибыло в три раза больше обычного, поэтому они с Жуковым провозились с этапниками почти до ужина.

Гагик Борикович зашел в дальнюю камеру на первом этаже, где заполнял журнал приемки контингента Григорий, а дневальные выдавали комплект одежды. Он только что постригся у штатного зоновского парикмахера и был похож на армянского гастарбайтера. Баблоян довольно зло и неприветливо зыркнул на Тополева, выдавая свою неприязнь ко всем красным. Гриша всегда старался быть приветливым и объяснять происходящее вокруг новичкам, чтобы они, и так находясь в стрессе от приезда на зону, не опасались, а наоборот расслабились и были с ним откровенными. Обратив внимание, что невысокий армянин ведет себя вызывающе и старается продемонстрировать агрессию, Гриша сделал вывод, что он — либо воровской авторитет, что маловероятно, либо стремящийся к черной масти бандос, либо запутавшийся в СИЗО дурень. Григорий еще не знал, что Баблоян — бывший банкир, и поэтому пытался угадать, кто он по масти.

— Статья у вас какая? — спросил он, записывая данные Гагика в большой широкий журнал.

— 160 часть четвертая! — с гордостью и даже пафосом произнес Баблоян.

— Растрата? — удивился Гриша, ожидая услышать про кражу или грабеж с разбоем. — Это интеллигентная статья! Почти как у меня, — прокомментировал он.

— А у вас какая? — поинтересовался Гагик.

— У меня мошенничество — 159. Скоро уже домой… Через два месяца. А срок у вас какой?

— Семь лет, — так же строго, но уже помягче ответил Баблоян.

— Много… — с жалостью произнес Григорий. — А в СИЗО сколько просидели?

— Почти три года…

— Это уже хорошо, — обрадовал собеседника Тополев. — Когда закон «день за полтора» наконец-таки выйдет, то срок сократится до пяти с половиной лет. А это, поверьте мне, очень много! В каком СИЗО сидели?

— В Матросской тишине и на Бутырке.

— Здорово! Я тоже на Бутырке девять месяцев отсидел. Сперва в два-восемь-восемь на БС, а потом в ноль-восьмой общей хате.

— Оформление закончилось? Давайте мне одежду, и я пойду, а то холодно тут у вас, — снова со злостью сказал Баблоян.

— А вы чего так ершитесь? Тут врагов нет! Мы не мусора, которые вас посадили, а такие же зэки, как и вы. А если вам в Бутырке или Матроске наговорили разной чуши про завхозов-козлов и дневальных-крыс, так это все тюремное народное творчество, не имеющее к реальности никакого отношения. Вот я, например, ни на какой должности на зоне не состою, зарплату не получаю, ментам не стучу, а здесь нахожусь от скуки и ради собственного интереса. В бараке целыми днями просиживать скамейку у телевизора скучно, поэтому я здесь и развлекаюсь, как могу. А вот Антон, который вам одежду подобрал, — дневальный, но при этом очень хороший парень и работает ради УДО и скорейшего освобождения. В лагере все выживают, как могут, и сокращают дорогу домой так, как позволяет им совесть. Кто-то работает, как вол, и не нарушает режим. Кто-то стучит, как дятел, за ништяки и положительную характеристику от оперов. Кто-то за бабки устраивается и уходит пораньше. А кто-то жирует на горе своих соплеменников и даже не подумывает выходить на свободу, потому что и здесь лафа. Козлы и суки[152] с крысами есть и на красной, и на черной стороне, причем на последней их заметно больше, но в основном здесь мужики, на которых и держится любая зона. Поэтому научитесь различать людей в лагере, чтобы в жир ногами сходу не попасть, и ведите себя с ними соответственно, а то ваш демарш с общением с нами через губу может быть понят неверно, а тут уже и до предъявы недолго добазариться. Я ясно излагаю?

— Предельно, — ответил Гагик, взял стопку одеждой и вышел за дверь.

— Не знаешь, кто это был? — спросил Гриша у дневального Антона.

— Банкир какой-то вроде. По его поводу Жукова на вахту вызвали для консультаций.

— Ну, тогда понятно, откуда столько гонора взялось! Ничего, скоро на землю спустится и станет другим человеком. Его, наверное, к Матвею Жмурину привезли, чтобы тот не скучал. Скоро какую-нибудь «шишку» из Центрального банка России посадят, чтобы у нас в лагере полноценное финансовое сообщество сидело с банкирами и регулятором заодно.

В течение всей недели к Баблояну в карантин пытались проникнуть блатные разных уровней, чтобы уговорить пойти в свой отряд, но Жуков и дневальные, как и требовали оперативники, не пускали их на территорию и даже не брали от них маляв, чтобы передать банкиру. Гагик сам вызвался на разговор с завхозом ПФРСИ и попросил дать ему мобильник, чтобы позвонить домой. Дневальный привел его в кабинет на втором этаже и ушел.

— Не могу, понимаешь? — объяснял ему Жуков. — Запрет на тебя стоит от мусоров! Сам начальник оперчасти с меня слово взял не давать тебе связи.

— Да я только один звоночек сыну сделаю: сообщу, что доехал и все! — продолжал просить Гагик.

— Я могу дать ему свою трубку, — заявил Гриша. — Я никому никаких обещаний не давал и на ментовскую тему клал с прибором.

— Всем попадет, если на вахте узнают! — предупредил завхоз.

— А как они узнают? От кого? Нас тут трое в комнате. Я не расскажу, ты тоже не станешь, а Гагику и подавно это не нужно. Поэтому пусть звонит, куда хочет! А если вдруг и узнают менты, то смело можешь все валить на меня: мне домой скоро.

— Хорошо. Звоните! — согласился Жуков. — Но говорить будете в нашем присутствии. Это мое условие.

— Согласен, — обрадовался Баблоян и взял у Григория сотовый.

Он разговаривал минут пятнадцать и в основном на армянском. Из тех фраз, что он произнес на русском, Гриша понял, что этап в эту колонию он купил и очень ждет от сына информации по встрече с каким-то большим человеком.

— Спасибо огромное! — поблагодарил банкир и отдал трубку Тополеву. — Сколько я должен за этот разговор?

— Нисколько. Я не бедный человек и могу себе позволить разговаривать по сотовому долго и другим давать такую возможность.

— От души! Этот звонок был очень важен для меня, — сказал Гагик и дал понять, что готов к дальнейшему общению, а не как давеча, при их первом разговоре.

— А почему вы не пошли в карантин к Мише Камазу? Были бы там, как у Христа за пазухой: с телевизором, прогулочным двориком, мягкими шконками и, главное, с постоянной связью по вечерам, — поинтересовался Жуков.

— Я не приемлю для себя режим и не собираюсь сотрудничать с мусорами! — гордо объявил Баблоян.