Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 90)

— Я слышал, вы купили себе этап сюда, на тройку? Если это правда, то почему именно сюда, на красную зону? — поинтересовался Григорий.

— Да, купил! За миллион рублей. Очень авторитетные люди подтвердили, что отсюда я смогу очень быстро освободиться по УДО — даже в этом году.

— Раньше расценки были намного скромнее, — усмехнулся Гриша. — С меня в 2015 году просили всего сто тысяч за выбор колонии.

— Цены растут! И не забывайте, что я в их глазах — миллиардер, а значит, и ценник для меня соответствующий.

— Ну да, это рынок: спрос рождает предложение, — подтвердил, ухмыляясь, Григорий, поняв, что либо его собеседник врет, либо его развели, как лоха. — А как вас могут освободить в этом году, если у вас срок семь лет? Подать на УДО можно только по достижении половины срока отбытия наказания, а он у вас только в 2018…

— Не знаю, как там по закону, но мне это лично прокурор обещал, когда я в Тамбове был на ПФРСИ.

— Ну, раз обещал… А кого вы там хотели на кукан надеть[153]? Простите, что напоминаю, но в вашем разговоре проскочила фамилия Курбатов.

— Да, именно эту гниду! — с ненавистью произнес Баблоян. — Он был председателем правления моего банка и сдал меня мусорам по полной программе. Я именно из-за него здесь. Выйду — убью скотину!

— А его случаем не Олег зовут? — переспросил Гриша.

— Да, Олег Курбатов… Знаете, что ли, его?

— Конечно, знаю! Он в нашем отряде сейчас исполняет обязанности завхоза. Прежний на повышение ушел, на промку, а Олег еще в июне приехал и, как поднялся в барак, сразу взял на себя обязанность следить за порядком. Так что долго ждать не придется: скоро сможете впиться в его горло и гордо, с высоко поднятой головой, уехать на строгую зону с новым приговором суда — еще лет на пять. За Курбатова больше не дадут!

— Давай на «ты»? — предложил Тополеву Гагик, признав в нем близкого по духу человека.

— Давай! Я только за. Все равно в наш отряд распределишься, и, хочешь — не хочешь, общаться придется.

— А ты в каком отряде?

— В самом красном, образцово-показательном восьмом! — задорно ответил Григорий и подмигнул Гагику.

— Не-е-е! Я только на черную сторону пойду! Мне не по понятиям в шерсти[154] сидеть. Меня знакомые воры не поймут!

— Ну, во-первых, это не тебе решать, а Хозяйке — начальнику лагеря. Думаю, что твой вопрос уже давно закрыт и тебя в восьмой распределили, как только ты ворота этой зоны пересек. Во-вторых, если ты реально хочешь пораньше уйти домой, то из нашего отряда это сделать намного проще, чем с черной стороны. А в-третьих, там Жмурин уже корни пустил и другого медведя в своей берлоге явно не потерпит.

— Да, я знаю, что Матвей тоже в этом лагере.

— Вы что, знакомы?

— Нет, лично не пересекались, но слышали друг о друге точно. Я прокурора попрошу, и он меня в отряд к Матвею распределит, — уверенно произнес Баблоян.

— Вот увидишь! Твой прокурор то же самое скажет, что и я, могу даже поспорить с тобой тысяч на десять.

— Давай! — взбодрился Гагик и протянул Грише руку. — Разбей, пожалуйста! — обратился он к Жукову, и тот закончил ритуал спора символическим рассоединением рук.

В день освобождения Пудальцова, сразу же после утренней проверки, на ПФРСИ пожаловала представительная делегация руководства колонии: Болтнев, Карташов, Измаилов, ДПНК Кавалерист и несколько дубаков из его смены. Пришли они незаметно и внезапно для расслабившихся от шикарной жизни Жукова и Гриши. Телефон Тополев, правда, успел спрятать в одну их зимних курток в гардеробе, но плитку со стола и штангу из комнаты дневальных скрывать времени не было. Поэтому все это богатство, естественно, первым делом было изъято сотрудниками администрации.

— Я же докладывал вам, Сергей Александрович, что у них тут кафе «Уют», а не барак следственного изолятора! — удовлетворенно произнес Ильяс. — Устроили здесь вертеп! Я уверен, что сейчас еще и мобильники найдем!

— Не «Уют», а «Плакучая ива»! — поправил начальника оперчасти Григорий. — Пришли бы вы вчера, мы бы вас таким вкусным пловом угостили! А сегодня извините — только сосиски вареные и макароны с сыром.

— Он еще и издевается над вами! — по-доброму хмыкнул Болтнев.

— Как можно? — подыграл ему Тополев. — Издеваться над Ильясом Наиличем? Мы с ним так дружим и почти любим друг друга, что это практически невозможно!

Измаилов скривился, покраснел и заиграл скулами, но промолчал в ответ, видя, что начальник поддерживает этот шутливый разговор.

— Вижу, что тебе не по душе такие речи, Ильяс Наильевич, — сказал Болтнев. — Найдешь мобилу — забирай себе Тополева на растерзание, а не найдешь — сам виноват!

— О чем вы? Какие мобилы у бедных несчастных зэков? — наигранно взмолился Гриша. — Книги и воспоминания о воле — вот и весь наш досуг после тяжелого ежедневного труда.

— Про труд ваш тяжелый можешь мне не рассказывать: загораете на заднем дворе с утра до вечера. Вон шоколадный весь с ног до головы! — отметил начальник колонии.

— Это у меня национальный признак — цвет кожи! Я еврей, и летом даже от лампочки загар получаю. Ничего с этим поделать не могу… Проклятая наследственность по бабушкиной линии!

— Дедушке своему расскажи! — сказал Болтнев. — А что читаете, позвольте осведомиться?

— Александр Библию перечитывает, а я все больше по юридической части. Сейчас вот Уголовно-исправительный кодекс штудирую и правила внутреннего распорядка, чтобы гражданину начальнику оперчасти обоснованно объяснять, что он вправе делать со мной, а что категорически не может, несмотря на сильное желание.

— Трепло ты, Тополев! Как ты уцелел за эти три года в местах лишения свободы, ума не приложу! — улыбнувшись, произнес Болтнев. — Баблояну ты телефон давал? Знаю, что ты! Жуков не посмел бы мой приказ нарушить.

— Если бы у меня был мобильный, — мечтательно затянул свою любимую песню Гриша, — может, я и дал бы позвонить банкиру. Я же вам ничего не обещал?

— Вот ты еврей! Так посмотришь — вроде, нормальный человек. А прожидь из тебя так и лезет наружу!

— Сергей Александрович, антисемитом могу быть только я из нас двоих, потому что мне это по национальности положено. А вам не к лицу опускаться до межнациональной розни: не ровен час, кто услышит — замучаетесь в прокуратуре отписываться.

— Ну что там у вас с телефонами, нашли? — крикнул начальник в коридор своим подчиненным.

— Нет пока, но обязательно найдем! — отчитался Измаилов, прибежав из другого крыла здания.

Они рыскали по всем комнатам, залезали в ранее известные им курки, про которые даже Жуков не знал, долго шарили по карманам в гардеробной, но за час так ничего и не нашли.

— Ладно, закругляйтесь! — скомандовал Болтнев. — Повезло вам сегодня, Григорий Викторович. Я слово свое держу! Операм на съеденье вас не отдам, хотя они очень просили, но тут сами виноваты. Если сказали, что у вас тут как минимум три мобильника, то должны отвечать за свои слова. А раз не нашли, то примите мои глубочайшие извинения за беспокойство! В следующий раз придем и заберем.

— Ну что вы, что вы! Какие могут быть обиды между нами? — продолжил играть роль Григорий.

— Мобильники не нашли, но за плитку ответить придется! — уже серьезно сказал Болтнев. — Наказывать тебя не буду — настроение у меня сегодня хорошее. Но чтобы я тебя больше на ПФРСИ не видел! Это ясно?

— Вот, блин, попал… А так все хорошо начиналось! — не переставая дурачиться, сказал Гриша.

— Все, вопрос закрыт! Иди в отряд и займись там чем-нибудь полезным.

— Жалобу какую-нибудь накатать? Вы про это?

— Попробуй только! Закрою сразу же до конца срока в штрафной изолятор и выпущу на волю только вечером! — шутя, пригрозил начальник.

— Не имеете права: освободить надо до полудня — по закону! — так же шаловливо ответил Григорий.

— Вот! Теперь вижу, что не соврал про штудирование УИК и ПВР. Молодец!

Все сотрудники администрации, кроме Болтнева, после обыска ПФРСИ уходили явно в плохом настроении: информация по мобилам не подтвердилась, и улов был невелик. Гриша договорился с дневальным Антоном, что заберет свой телефон позднее, чтобы не попасться с запретом в бараке или на улице, пока опера и дубаки еще сильно на него злятся и могут снова устроить облаву. Он пошел в отряд, как велел Болтнев.

После обеда в барак привели пятерых новеньких после распределения, в том числе и Баблояна. Курбатов, увидев своего бывшего начальника в коридоре, изменился в лице и даже побледнел. Хотя он выглядел намного солиднее и крупнее Гагика, было заметно, что он его боится. Исполняющий обязанности завхоза смотрел на своего шефа по банку и подчиненного в бараке, как двоечник на отца с ремнем в руках.

— Не буду я тебя трогать! — сразу же объявил Баблоян. — Каждый борется за свободу по-своему, как мне тут недавно один умный человек сказал. Поэтому я тебя прощаю и зла не держу. Только ты об одном подумай: вот я вины не признал, никого не сдал и получил семь лет. А ты сотрудничал со следствием, весь в признанке и обличающих других показаниях, а уехал на шестерик… Где справедливость? Скажи!

— Прости меня, Гагик Борикович! Прости, ради Бога! — заныл Курбатов. — Запугали меня, а потом, сам видишь, и обманули впридачу. Верой и правдой служить тебе буду!

— Не нужна мне больше твоя служба! Живи мужиком, и Бог тебе судья. Ко мне, главное, не лезь и не стучи на меня.