Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 78)

Гриша прекрасно понимал, что расспросы Смирнова о нем не праздные и не дружеские. Он наверняка выполнял распоряжение Животковых, которые продолжали опасаться и старались отслеживать его местонахождение и сроки выхода из лагеря. Но он обрубил им доступ к информации через Ларису, а узнавать что-либо через Оксану было для них себе дороже, потому что она за бесплатно ничего рассказывать бы не стала.

Двадцать восьмого февраля в клубе колонии состоялся концерт шансонье Юга. Это событие не случайно совпало с днем рождения положенца Феруза, которому за счет денег из общака заказали этого исполнителя прямо на зону. В клуб привели всех из барака специальных условий содержания и по двадцать человек из каждого черного отряда. Их заводили по одному, сверяя с утвержденным заранее списком, через детальный шмон. Яровой — главный отрядник — лично стоял у входа в клуб с бумажкой и называл фамилии, и только после этого блатные могли занять свои места согласно пригласительным билетам. Из окон восьмого отряда это было хорошо видно: главный вход в клуб был как раз под ними.

— Как это черные, которым ходить в клуб западло, пришли строем, да еще и по списку входят на режимное мероприятие? — удивился Роман Лушин, бывший в этот день дежурным фишкарем и наблюдавший все происходящее в прямом эфире.

— Отрицалы хреновы! — поддержал его Володя Алымов.

Концерт длился почти два часа, после чего большинство зэков отправились обратно в отряды, а блаткоммитет остался праздновать дальше. Для них Юг исполнил еще пару песен, после чего прямо на сцене клуба началось застолье. На банкете, помимо «элиты воровского мира» колонии, присутствовали и сотрудники администрации. Никто из блатных не гнушался есть шашлыки и кур вместе с мусорами, а те, в свою очередь, без смущения и зазрения совести пили водку, чокаясь с Ферузом и смотрящими. К ним вскоре присоединились и два полковника из Тамбовской управы — Глухих и Айк, которые, несмотря на должности и погоны, так же весело бухали и жрали на халяву воровскую хавку и пойло.

Пока в клубе происходила вакханалия, Тополева вызвали в спецчасть и вручили письмо из Рассказовского суда о том, что в производстве находится его дело об УДО, в котором изложены сведения, требующие прокурорской проверки. По этой причине суд переносился на апрель, а Григория ожидала встреча с прокурором. Герасимчук, услышав об этом, предположил, что Гриша сильно рискует и ему могут отбить голову дубаки или черные по приказу администрации.

— Ты знаешь, — продолжил Алексей, — я долго думал и анализировал твои слова о том, что я не случайно попал в этот замес с посадкой. Ты говорил, что это все произошло из-за моей болтовни против Путина. Я поначалу не соглашался с тобой, но потом вспомнил, что, действительно, в соцсетях я часто выступал против власти и президента, нередко его троллил. Меня несколько раз блокировали в российских мессенджерах и даже угрожали. Поэтому твоя версия, что меня закрыли не просто из-за какой-то проститутки, возможно, верна.

— Вспомни, Леша, — подхватил его мысль Тополев, — ты еще говорил, что тебя в СИЗО в Медведково поместили в одну камеру с террористами и особо опасными преступниками. Помнишь?

— Конечно, помню!

— Это тоже неспроста! Не сажают у нас первоходов с тяжкими преступлениями в одну хату с особо тяжкими и отморозками! Это было предостережение, последнее китайское предупреждение, что если продолжишь свою подрывную деятельность, то пойдешь по их стопам, а пока за изнасилование посиди.

— Может быть… — задумчиво ответил Герасимчук. — Я тут вывел формулу успеха в ИК-3. За последние пять месяцев из шестнадцати человек в нашем отряде, подававших ходатайства на УДО, ушли только трое. Причем эта троица для колонии была абсолютно бесполезна, а оставшиеся тринадцать материально выгодны администрации, поэтому их будут удерживать до последнего, а выпускать ненужных. Вот Агроном, бывший завхоз клуба, — хороший пример! Его отпустили, когда стало понятно, что ремонтировать клуб за свои бабки он не станет. А вот Тимонина оставили, несмотря на все его поощрения и заслуги, потому что он отличный художник и второго такого в лагере нет.

— Значит, по твоей формуле Тему отпустят только тогда, когда на зону новый художник заедет, не раньше?

— Думаю, да.

— Тогда почему меня не отпускают? Я-то точно для них бесполезен, а в последнее время даже и неудобен.

— Тебя из принципа не выпустят, чтобы другим неповадно было жаловаться, как ты, и права качать.

— Так давно бы так и сказали мне: не будешь правду-матку рубить и кровь нам пить, мы тебя выпустим досрочно. Я бы моментально стал паинькой. Так нет, молчат!

— И вот еще что, — задумчиво и тихо произнес Герасимчук, — я тут узнал, что активную роль в молчаливом отказе Матвея Жмурина дать тебе деньги для работы на бирже сыграл Переверзев. Он ходил в десятый отряд, рассказывал про тебя разные гадости и посоветовал с тобой денежных дел не иметь.

— Я так и думал, Леша. Спасибо, что подтвердил мои догадки! — с грустью поблагодарил Григорий.

— Переверзев — это такой человек, для которого чужой успех — личная трагедия, — заключил Герасимчук и крепко пожал Тополеву руку. — Не расстраивайся! Все, что не делается, к лучшему…

Шестнадцатого марта должен был состояться суд по УДО Тополева. Гриша прибыл на вахту к положенному времени и встал в коридоре рядом с комнатой видеоконференций, ожидая своей очереди. Перед ним слушалось дело Жмурина в Тамбовском областном суде. Матвей сильно ругался с прокурором и судьей через телевизор и вышел, проклиная Путина. Начальник его отряда по приказу сверху снимал все заседание на видео. С утра Пузин лично отдал такой приказ и лично контролировал его исполнение.

После Моти настала очередь Григория, но его неожиданно подвинули, начав слушание по делу об УДО парня из Донбасса. Он был из третьего черного отряда, при этом имел кучу поощрений, ноль взысканий, зеленую бирку и полную поддержку со стороны администрации колонии. Несмотря на это, суд не отпустил его домой из-за отсутствия межгосударственных отношений о контроле за условно-досрочно освободившимися с непризнанной республикой. Он выходил с опущенной головой и был сильно расстроен.

С Гришей все оказалось быстро и просто. Судья сообщил, что потерпевший по его делу извещен в срок, но не уведомлен, и попросил заявить свое ходатайство. Тополев поддержал суть изложенного в письменном заявлении и отдельно попросил суд огласить ответ из ФКУ ЛИУ-7 о приказах на поощрения за второй и третий кварталы 2016 года. Судья Семин просмотрел все бумаги в деле и объявил, что ответа из седьмой колонии не поступало. Уточнил, расписывался ли Григорий в приказах или рапортах, спросил у представителя третьей колонии в суде Хромушкина, могли ли забыть вложить эти бумаги в личное дело. Тот промычал что-то невнятное в ответ, который явно не устроил судью. Григорий пояснил, что еще в январе обратился к сотруднику администрации Яровому с просьбой уточнить в ЛИУ-7 факты о его поощрениях, и начальница спецчасти Цой даже направляла туда официальный запрос, но ответ до сих пор не пришел. Еще Тополев попросил озвучить результаты прокурорской проверки по его ходатайству, направленному судом для изучения фактов, требующих проверки, но судья сказал, что свой ответ прокуратура сообщит ему отдельно. А из-за необходимости направления повторного запроса в ЛИУ № 7 заседание суда переносится на более поздний срок, дату которого сообщат отдельно.

Семнадцатого марта освободился Феруз. Салютов и праздничных встреч, как при выходе смотрящего за лагерем Поэта, не было. Узбека сотрудники ФМС забрали прямо у ворот зоны и отвезли в свой отстойник для последующего выдворения из России. Новым положенцем был назначен Авдей — бывший смотрящий за штрафным изолятором: то ли ворами, то ли Болтневым — история умалчивает. Но только после этого вся черная движуха в лагере закончилась, и калоша превратилась в красный пионерский галстук.

Сидеть в бараке Тополеву было скучно. Из-за отсутствия работы, телефона и какой-либо занятости душа требовала развлечений или встряски, а по правде сказать — ему не хватало адреналина в крови. До звонка оставалось сидеть чуть больше полугода, поэтому страха не было вообще, и он придумал следующий документ, который, как ему казалось, должен был повеселить его и разнообразить быт как минимум на два-три месяца. Это было исковое заявление в суд о незаконности его увольнения. Такой документ должен был сильно позлить администрацию и подбить начальника колонии либо на разговор с Гришей по душам, либо на выдворение в ШИЗО или взыскание, которое он с радостью опротестовал бы в прокуратуре и суде. Попасть в штрафной изолятор вообще было пределом его мечтаний, потому как сулило объявление голодовки, вызов представителя по правам человека, прокурора по надзору за исправительными учреждениями — в общем, движуху, которой ему, уставшему от безделья, так не хватало.

Истцом по делу значился сам Григорий, а ответчиком — ФКУ ИК-3 УФСИН России. Исковые требования он назначил в размере восьмисот тридцати тысяч рублей. В описательной части своего заявления Тополев в красках и с присущими ему яркими оборотами речи поведал суду о всех своих напастях в колонии: о несправедливом, по его мнению, увольнении с работы, о существующем на сегодняшний день запрете руководства ИК-3 устраивать его на какую-либо должность в колонии, о нарушении Уголовно-исполнительного и Трудового кодексов со стороны администрации. Пожаловался на то, что в исправительной колонии № 3 воруют заработную плату у осужденных, заставляют работать по десять-двенадцать часов в сутки семь дней в неделю, без выходных и праздничных дней. Заявил, что при незаконном увольнении ему даже не были осуществлены выплаты за неиспользованный отпуск. Подчеркнул, что в нарушение законодательства ему было отказано в получении копии трудового договора с ФКУ ИК-3, который, по его мнению, составлен с грубыми нарушениями и является в правовом плане ничтожным.