Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 79)

Тополев был неплохо юридически подкован благодаря огромному количеству написанных им жалоб и ходатайств как для себя, так и для других заключенных. Поэтому текст его искового заявления пестрил весомыми доказательствами его правоты, ссылками на статьи федеральных законов, различных кодексов, правила внутреннего распорядка и примеры аналогичных разбирательств в стране. Все было очень логично и аргументированно. Он предоставил подробный расчет имущественного ущерба в размере тридцати тысяч рублей, упущенной выгоды в размере трехсот тысяч рублей.

Помимо убытков и имущественного вреда, Тополев посчитал, что ему был причинен и моральный вред, выразившийся в нравственных страданиях в результате противоправных действий сотрудников ФКУ ИК-3, прямо или косвенно выражавшими намерение усложнить ему жизнь в исправительной колонии, ощутить свою никчемность в связи с отсутствием права работать. Их отказы в поощрениях и, как следствие, введение суда в заблуждение с целью не освобождать его условно-досрочно, глумливо продвигая идею в среде осужденных, что заключенный должен страдать.

«Мне были причинены не только нравственные, но и физические страдания, так как я был лишен возможности на заработную плату приобретать товары в магазине в ФКУ ИК-3 и не мог получать белки, углеводы, жиры и аминокислоты, необходимые моему организму для полноценного существования. За последние четыре месяца я похудел более чем на шесть килограммов.

Причиненный мне моральный вред я оцениваю в 500 000 руб.»

В конце искового заявления Григорий обратился к суду с просьбой:

«1. Обязать ФКУ ИК-3 УФСИН России по Тамбовской области:

А) Предоставить суду и мне для ознакомления:

— приказ о моем увольнении;

— документы, подтверждающие невыполнение мною норм выработки;

— приказ об утверждении норм выработки для швей учебно-производственного участка товаров народного потребления механического цеха;

— методику расчета этих норм выработки;

— копию моего трудового договора с ФКУ ИК-3;

— табель использования рабочего времени за период с 26 октября 2015 года по 9 февраля 2016 года;

— приказ об обязательном выходе на работу в январские праздники 2016 года;

— справку о моей заработной плате за весь период работы;

— выписку с моего лицевого счета;

— рапорт мастера швейного участка, на основании которого меня уволили.

Все эти документы я не имею возможности получить самостоятельно, но они имеют значение для правильного рассмотрения и разрешения дела.

Б) Восстановить меня в должности.

В) Выплатить причиненный имущественный ущерб в размере 30 000 руб.

Г) Компенсировать упущенную выгоду в размере 300 000 руб.

Д) Взыскать 500 000 руб. в качестве компенсации морального вреда, причиненного противоправными действиями.

2. Предоставить мне отсрочку уплаты государственной пошлины согласно статье 90 ГПК РФ в связи с тяжелым материальным положением, вызванным моим незаконным увольнением и нахождением в местах заключения.

3. Проводить судебное заседание по моему исковому заявлению с моим присутствием путем видеоконференцсвязи.

4. Ввиду отсутствия у меня возможности и допуска к копировальной и множительной технике, прошу предоставить копию моего искового заявления ответчику и прочим заинтересованным лицам».

Написанное красивым каллиграфическим почерком в одном экземпляре исковое заявление было срочно отправлено в Рассказовский районный суд через большой черный ящик для писем на вахте в надежде на то, что его все-таки вскроют и прочитают до отправки. Но конверт не был распечатан цензором — начальник колонии Болтнев скрупулезно относился к исполнению законов, и вскрытие конвертов, которым славилась оперчасть при предыдущем начальнике, стало непозволительной роскошью.

Письмо дошло до суда, и скоро пришел ответ от судьи Бадикова, что исковое заявление оставлено без движения до четырнадцатого апреля 2017 года, и Тополеву, как истцу, надлежало предоставить копию искового заявления для ответчика. Разъяснялось, что он может повторно обратиться в суд с заявлением после устранения недостатков, а именно — предоставить вторую копию искового заявления. Так как ответ из суда Гриша получил после обеда, он заленился и не стал тут же писать второй экземпляр заявления и отправлять в тот же день обратно в Рассказовский райсуд.

Дальнейшие события развивались стремительно, и в повторной отправке иска не было никакого смысла.

Разумеется, начальнику колонии доложили о резонансном ходатайстве и исковом заявлении Тополева, и опера только и ждали его реакции, будучи готовыми выполнить любой приказ руководства. Но Болтнев оказался не таким кровожадным, как от него ждали, и решил взять паузу, встав на защиту неудобного для многих клиента.

— Вы знаете, — произнес Болтнев после доклада Измаилова, — мне кажется, Тополеву просто скучно. Вы его на работу не выпускаете, вести концерты запретили — в общем, обложили его, как волка, своими флажками, вот он и резвится, как может. Надо бы чем-то его занять!

— Борис Нестеров из бани просил за него. Хочет брать его с собой на приемку этапов в качестве писаря, — вдруг вступил в разговор замначальника Карташов. — Может быть, разрешим?

— А что, неплохая идея! — воодушевился начальник. — Этапы у нас раз в неделю — не перетрудится. Будет постоянно под присмотром. По-моему, отличное решение! Возражений нет?

— Никак нет! — недовольно ответил Ильяс, но подчинился старшему по званию.

Двадцать седьмого марта Гриша с Борей принимали новый этап на ПФРСИ. Нестеров, как обычно, занимался барыжной движухой: забирал на продажу из баулов новеньких вольнячку — спортивные костюмы, майки неуставных цветов и расцветок, кроссовки и куртки, урывал от дубаков отнятые во время личного досмотра сахар, ушные палочки, влажные салфетки и запрещенные продукты. Григорий записывал персональные данные вновь прибывших и трепался с ними за жизнь.

Выяснилось, что один из новеньких сидел в его камере ноль-восемь в Бутырке и хорошо знает Сашу Ткаченко и Вадима Лойченко. Он рассказал, что Александра осудили на восемь лет и он только в январе уехал в лагерь, а Вадика привозили из Мордовского строгача на суд по его кассационной жалобе. Рассказывал, что сидится там тяжко. Также поведал, что Ткаченко сняли с должности смотрящего за хатой и поставили вместо него ингуша; что перед отъездом он постоянно конфликтовал и дрался; что, скорее всего, проплатил себе этап и уехал, куда хотел, но так и не сообщил, куда именно. Гриша усомнился в Сашиной кредитоспособности, памятуя о невозвращенном ему долге в двадцать пять тысяч. Но собеседник возразил, мол, Григорий многого о Ткаченко не знает, а также припомнил курок в туалете, которым долго пользовался Саша, пряча там все дорогие запреты камеры, и который никак не могли найти охранники. А как Ткаченко уехал на этап, то через пять дней его взорвали и отмели все подчистую.

Тополев с удовольствием слушал рассказы сокамерника, вспоминая приятные моменты своего пребывания в Бутырке, как заноза врезавшиеся в сердце и заполнившие часть души. Разговоры о близких ему по тюрьме людях напомнили выражение «С землячком потреплешься — как дома побываешь».

В марте три раза переносили заседание суда по УДО Тополева и, наконец, назначили его на шестое апреля. В первый раз перенесли по просьбе Григория из-за отсутствия ответа из ЛИУ-7, во второй раз — по заявлению прокуратуры (проверка по ходатайству не закончилась), в третий раз на суд не явился Хромушин — отрядник по доверенности от колонии. На третьем заседании Григорию сообщили, что ответ из семерки пришел, и его в списке на поощрения нет, а прокуратура не увидела нарушений в фактах, изложенных в его заявлении. Поэтому приходится ждать шестого апреля, чтобы получить официальный отказ суда по УДО и отпраздновать ровно полгода до выхода на свободу.

Тридцатого марта Тополева вызвали на вахту до общелагерной проверки, чтобы он точно мог успеть к назначенному в 9:30 судебному заседанию. Он оказался в коридоре административного здания вдвоем с Петровичем из третьего отряда, который тоже был доставлен на раннее слушание. Петровича посадили за неправильное озеленение инновационного центра «Сколково». Кому-то захотелось отобрать его выгодный тендер, и самый простой выход для этого в современной России — посадить человека либо по статье 159 Уголовного кодекса, либо за наркоту — по статье 228.

Ближе к десяти появился начальник колонии Болтнев. Увидев Григория, он ехидно улыбнулся. У него было хорошее настроение, и даже присутствие Гриши не испортило ему этого утра. Болтнев зашел к себе в кабинет, разделся и вышел. Окинул Тополева взглядом и наконец высказался:

— Ну и хреноту ты пишешь, Григорий!

— Я очень стараюсь. Чтобы и вам понравилось! — задорно ответил Тополев.

— Смотри не допишись! — удаляясь по коридору в сторону кабинета Ильяса, проронил он.

Гриша стоял за дверью комнаты видеоконференции и ждал появления представителя колонии в суде Хромушкина, хотя прекрасно понимал, что суд и сегодня перенесут. Но дежурный сотрудник просил его остаться, понимая, что неявка в суд ответственного по доверенности — это ЧП и надо как-то выручать коллегу. Ему приказали снимать заседание Тополева на регистратор, чтобы потом руководство колонии, а может, даже и управы, смогло лично посмотреть, что он говорит в суде. А тут — такой конфуз с Хромушкиным! Пузин, узнав об этом, не стесняясь в выражениях, обматерил дежурного лично и отсутствующего отрядника — по телефону.