Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 58)

— А мы с вами раньше не встречались? Фамилия мне ваша очень знакома… — спросил он.

— Нет, не встречались. В ИК-3 меня к вам не пустили, а фамилия просто известная: дедушка был ученым и министром тяжелого машиностроения в СССР.

— Понятно, — очень вежливо и спокойно начал общение уполномоченный. — А вы, извините, почему зашли? — обратился он к подполковнику. — У нас конфиденциальная беседа!

— Мне разрешил Григорий Викторович, — апеллировал к Тополеву фсиновец.

— Это правда? — спросил бодрый худой мужичок у Гриши.

— Да, я не возражаю против присутствия сотрудника управления при нашей беседе. Мне нечего скрывать и бояться. Я свои вопросы задам вам и в его присутствии так же, как и без него.

— Хорошо. Вы можете присесть, — обратился уполномоченный к обоим вошедшим. — Так в чем же ваш вопрос?

— Скажите, пожалуйста, вот я гражданин не только Российской Федерации, но и других государств, — Григорий решил по договоренности с начальником задать первым его вопрос, ответ на который он и сам очень хорошо знал. — Могу ли я отбывать наказание в этих странах? И что для этого нужно сделать?

Правовед закипел и заерзал. Вопрос для него оказался неудобным, но он попытался не ударить в грязь лицом и не подавать вида, что не очень информирован по данному вопросу. И начал рассказывать о межгосударственных отношениях и договорах, о соблюдении прав человека в других странах и закончил словами «Да, можете!». Грише стало его жаль в преддверии второго вопроса, и он не стал вдаваться в полемику, что в первую очередь он гражданин России и, значит, отбывать наказание может только на территории РФ.

— И второй вопрос, — быстро продолжил Тополев, слегка покосившись в сторону подполковника и подумав про себя, как он там, готов ли к следующей теме: — в третьей колонии я и еще один гражданин Израиля совместно с отбывающими там наказание евреями написали заявление о создании синагоги. Эту идею подхватили сотрудники администрации ИК-3 и выделили нам комнату в клубе, где, согласно утвержденному списку, в шаббат разрешили встречаться и читать Тору, а также совершать религиозные обряды. И вот в первую же нашу встречу в колонию приехал Балакшин Дмитрий Сергеевич с проверкой и пришел к нам на обряд. На столе стояла кастрюля с хлебом, яйцами и курицей — едой, которую освятил избранный нами раввин Иосиф Кикозашвили. Балакшин, как оказалось, не был в курсе, по какому поводу мы там встречаемся, сфотографировал всех и выгнал вон из молельной комнаты. После этого я единственный, кто получил взыскание за употребление пищи в неположенном месте, и нам запретили синагогу. Теперь вопросы. Почему взыскание получил только я, несмотря на статью Уголовно-исполнительного кодекса, что все осужденные должны быть равноправны? Почему нас разогнали и запретили синагогу в принципе? И что надо делать осужденному, чтобы открыть молельную комнату другой религиозной конфессии, кроме православной?

Подполковник тут же начал защищать своих и объяснять, что взыскание наложено верно, что прокуратура уже во всем разобралась, а этот вопрос больше не подлежит обсуждению. И что нечего было есть в неположенном месте.

— Вы хотите, чтобы взыскания получили и остальные участники вашей встречи, или что? — спросил омбудсмен Гришу.

— Я хочу, чтобы соблюдались мои права и хочу справедливого к себе отношения, — спокойно ответил Тополев и уставился на управского.

Подполковник, стараясь не смотреть на Григория, попытался перевести разговор в плоскость разбирательства, что надо делать осужденным, чтобы открыть религиозную комнату в колонии. За это сразу же зацепился уполномоченный и начал объяснять, что нужно написать заявление на имя начальника колонии, объяснить, какие именно обряды будут проходить, а если будет отказ, то вызывать его с общественно-наблюдательной комиссией. Они приедут и разберутся, обоснованно отказали или нет.

Тополев поблагодарил присутствующих за исчерпывающие ответы и удалился.

— Показуха во всем, даже в правах человека! — сказал он Диме Оглы, выйдя с вахты на улицу.

Завхоз медсанчасти, как только закончил ремонт вверенного ему здания за свои кровные, тут же ушел по УДО. Разговор Гриши с Ушастым по поводу оплаты семидесяти тысяч за поддержку лагеря во время комиссии и в суде закончился отказом Тополева платить и угрозой Миши, что тот сильно пожалеет об этом — и очень скоро. Виталик Яркин — второй нарядчик — по секрету рассказал Грише, что Ушастый сам находится в разработке у ментов по вымогательству на зоне и очень скоро может покинуть этот лагерь. Что с него так же вымогали деньги, но он не дал.

Тополев решил попасть на прием к начальнику колонии Ашуркову, чтобы получить от него добро на отправку закрытого письма с ходатайством о замене неотбытой части наказания более мягким видом по статье 80 УК РФ, и подал соответствующее заявление через дежурного на вахте. Через два дня по совету Димы Оглы, чтобы не подставлять Карпика, Григорий обратился с вопросом к начальнику ОВР: поставил его в известность, что хочет пойти к Хозяйке с соответствующей просьбой. Карпик долго отговаривал его, ссылаясь на неписаные правила, что в этой колонии так не делается и не принято, что надо идти только по согласованному маршруту через комиссию и что без поддержки колонии никто не пройдет суд.

На следующее утро после рокового разговора с Ушастым о семидесяти тысячах Григорий, как обычно, лежал поверх заправленной постели и отдыхал перед проверкой. Ему это было дозволено с самого начала пребывания в отряде, и эта опция входила в пакет услуг, приобретенный им у завхоза за сто тысяч рублей. Миша Федорин, он же Ушастый, спал, как правило, до восьми утра, и это прекрасное солнечное утро было не исключением. Его шконка располагалась через одну от Гришиной, и когда он открыл глаза и увидел лежащего подчиненного, то, конечно же, не смог не отреагировать.

— Грэгори, ты что, спишь?

— Нет, я не сплю, — ответил Тополев.

— Ты что? Это как-то неправильно — быть в горизонтали после подъема! — заспанным голосом канючил завхоз.

— Согласен, Миша. Это очень неправильно! — ответил Григорий и продолжил лежать. Понежившись еще пару минут, потянулся несколько раз, показательно громко зевнул и встал. Было понятно, что обещанное завхозом «скоро» уже наступило.

На следующий день Гриша и Олег Березин после завтрака пришли на кормокухню перекусить творогом со сгущенкой, полученными в столовой от баландера за три пачки сигарет. Ночной дневальный Игорек, выполняя приказ Ушастого, попросил их покинуть помещение и закрыл дверь на замок. Гриша взял тарелку с едой и пошел в ПВРку, чтобы доесть свою порцию там. Тут же прибежал Жиробас — Тема Кантор, шестерка[119] Федорина — и едким вопросиком продолжил начатое Игорьком:

— Может быть, тебе еще стол сюда принести, чтобы ты мог поесть?

— Зачем? — делая вид, что не понимает сути вопроса, переспросил Григорий.

— Затем, что есть тут нельзя! — очень строго и даже жестко ответил Артем.

— Тогда откройте кормокухню, я там поем, — спокойно и с чувством собственного достоинства сказал Гриша.

— В столовой надо есть! А кормокухня работает строго в отведенные часы, поэтому сейчас закрыта, — очень громко, чтобы все слышали, произнес Жиробас, направляясь к выходу из ПВРки с осознанием выполненной обязанности.

— Во-первых, я буду есть там, где посчитаю нужным, а во-вторых, кормокухня с 6:20 до 7:20 должна быть открыта, если уж ты заговорил о законе и правилах внутреннего распорядка.

Эта фраза заставила Тему остановиться и закипеть, как чайник. Он глубоко и часто дышал, а из ноздрей доносился веселый звук тихого свиста. На лбу выступила испарина, а щеки покрылись красными пятнами.

— Пойдем и посмотрим на расписание работы кормокухни! Пойдем! — еще сильнее засвистел «чайник» Жиробаса.

Быстрым шагом они дошли до двери в помещение отрядной столовой, где висела табличка с расписанием работы. Черным по белому было напечатано: «Время посещения — с 6:20 до 7:20».

— Хорошо, — заскрипел выкипевший по дороге Артем и открыл замок. — Хочешь по правилам — давай по правилам, — и ушел. Дойдя до коридора, он громко выкрикнул: — Уборка! Все на улицу!

Гриша продолжал сидеть на кормокухне и есть со смешанными чувствами творог. С одной стороны, он победил, с другой, он понимал, что это месть Ушастого и она только начинается: следует ждать следующего удара. Творог уже не лез в горло.

Снова зашел Игорек и спокойным тоном передал требование властей:

— Как доешь, выходи на улицу. Идет уборка помещения.

«Значит, мыть полы или мести веником он меня заставить не решился, — подумал Гриша. — Это уже хорошо! Он не дурак и прекрасно понимает, что тогда я уже сам перейду в атаку и плохо от этого будет нам обоим, а он этого явно не хочет. Значит, будет гадить исподтишка и не в открытую. Побздехивает передо мной все-таки. Это чудненько! Ну что же, к этому я готов».

В этот же день, пятницу второго сентября, Тополева вызвал к себе начальник колонии Ашурков по заявлению о приеме по личным вопросам. Звонок с вахты и крик дневального «Тополев к начальнику!» прогремел в отряде, как гром среди ясного неба. Весь актив барака напрягся и с подозрением уставился на Гришу. Даже Ушастый вышел из своей каморки посмотреть на происходящее.