Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 57)

— Пришли номер ее эсэмэской. Я с ней свяжусь, — скептически отреагировала Лариса. — А по поводу семидесяти тысяч за УДО… Я даже не знаю, где эти деньги брать. У меня богатых родственников, как у тебя, нет.

На следующий день Чувилева по телефону поведала, что созвонилась с Аней и все передала, как велел Гриша, но та отказала, зато с удовольствием согласилась поехать вместе с Ларисой восемнадцатого августа на короткое свидание с братом. В этот же день к Олегу Березину — семейнику и близкому товарищу Гриши — собирались на длительное свидание его родители. Лариса договорилась поехать на поезде из Москвы вместе с ними, а потом взять такси от станции до лагеря. Это выходило и дешевле, и безопаснее.

На семерке среди тех, кто мог себе это финансово позволить, было принято отдавать стирать постельное белье обиженным. Они на совесть кипятили в больших баках простыни и пододеяльники, а наволочки вообще доводили до снежной белизны. Потом развешивали отстиранное на длинных веревках на заднем дворе барака, и к вечеру ты уже заправлял одеяло и подушку в чистейшее и пахнущее свежим сосновым лесом белье. В первом отряде за стирку отвечал обиженный Вадик. Он был малообразованным деревенским парнем, который, оказывается, плохо читал и практически не умел писать. Гриша в свободное от работы время натаскивал его по букварю и частенько в разговоре с ним старался внедрять новые, редкие для его слуха слова.

— Вадим, я хочу ангажировать вас на завтра на стирку моего белья. Вы как к этому относитесь? — спросил как-то Гриша.

— Что сделать? — переспросил взволнованный Вадик.

— Постирать, — начал Тополев.

— Нет, до этого! — прервал его обиженный.

— Ангажировать, — повторил Григорий.

— В жопу не дам! — твердо ответил Вадим и покраснел.

Вообще над Вадиком много кто любил пошутить, тем более что он сам всегда давал для этого повод. Например, однажды он, стирая простыню Димы Оглы, решил поинтересоваться у цыгана по поводу разных заговоров, талисманов и прочей хиромантии.

— Дима, скажи, пожалуйста, а можно сделать так, чтобы деньги всегда водились? — на полном серьезе спросил Вадик.

— Конечно, можно! — очень важно и показательно надменно начал рассказывать свой рецепт счастья Оглы. — Надо ночью поймать летучую мышь. Убить ее под утро с первыми лучами солнца обязательно монеткой. Высушить в темном-темном сарае. Натереть ею доллары и носить их всегда с собой, тогда деньги будут водиться точно.

— А евро? — переспросил зачарованный Вадик.

— Что евро?

— А евро можно натереть?

— Можно! — недолго подумав, так же пафосно ответил Дима.

— А можно сделать так, чтобы менты никогда не ловили и не цеплялись? — продолжал любопытствовать обиженный, мешая белье палкой в баке.

— Конечно! Но для этого надо в лес идти, — сказал цыган и многозначительно замолчал.

— Ну! А что в лесу-то делать надо? — нетерпеливо продолжил нагнетать Вадик.

— Надо найти ужа. Ужа знаешь? — продолжил Оглы.

— Змея такая! — обрадовавшись, что угадал ответ, отреагировал Вадим.

— Молодец! Дальше нужно дождаться, чтобы уж напал на лягушку, и в этот момент кончиком палочки из ясеня ударить его по голове и отогнать от жертвы. Потом эту палочку носить всегда с собой — и никогда ни один мусор не пристанет!

— Во как? А у тебя такая палочка есть? — восторженно поинтересовался обиженный.

— Была… Потерял за день до ареста, — ответил Дима и чуть не рассмеялся.

— О-о-о! Да, да! Серьезная вещь, должно быть, — резюмировал Вадик.

Восемнадцатого августа Лариса приехала к Грише на свидание одна. Сестра Тополева, к сожалению, не смогла посетить его по семейным обстоятельствам. Как и планировали, Чувилева ехала в одном купе с родителями Олега, и к девяти утра они уже были у ворот зоны. В этот день на приемке проходило все очень долго, поэтому Лариса зашла в зал коротких свиданок только в три часа дня сильно взвинченной и злой, но, увидев Гришу, оттаяла и смягчилась.

Болтали два с половиной часа обо всем на свете. Лариса в самом начале сообщила, что нашла деньги и закрыла вопрос с Аладдином. Тот был счастлив и благодарил ее, признавшись, что был уверен в невозврате долга. На вопрос Григория, где она взяла такую сумму, Лариса многозначительно улыбнулась и пообещала рассказать как-нибудь позднее.

Наталья Ивановна — главная по свиданкам и передачкам — как всегда, активно принимала участие в беседе, то и дело вставляя свои комментарии, задавая вопросы и сообщая свои соображения по текущим темам разговора. В конце встречи она отличилась своим коронным тестом, который любила проводить со всеми гостями.

— А вот если вас посадят, — обратилась она к Ларисе, — он-то к вам ездить на свидания будет?

— А почему меня, собственно, должны посадить? — удивленно посмотрев на сотрудницу колонии, переспросила Чувилева.

Григорий быстро вмешался в разговор и ответил, что, во-первых, ее не посадят, а, во-вторых, конечно, будет ездить, и сам подумал, что они с Ларисой — одни из немногих, кто действительно поедет на край света за любимым человеком, преданным другом или родственником. Будут ездить по тюрьмам и зонам, отдавать последнее, переживать и помогать всем, чем только возможно. Он тут же вспомнил, как на вечере встреч одноклассников от Лены Шелюжко узнал о том, что их бывшую старосту класса Машу Смирнову посадили за убийство мужа, и она, несчастная, вот уже несколько лет отбывает наказание на строгой зоне. Гриша тогда через знакомых в милиции нашел адрес лагеря, где она сидела, и каждые три месяца отправлял ей посылки с продуктами в течение почти двух лет. Потом неожиданно получил письмо из колонии от Маши Смирновой, которая созналась, что она не его одноклассница, что ей очень стыдно в этом признаваться, но скоро она выходит по УДО, поэтому больше посылки отправлять не надо.

Это была уже их четвертая встреча в неволе: две были на тройке и две — на семерке. После первой Лариса плакала и жалела Гришу, после второй грустила, после третьей много говорила о том, как она мечтает, чтобы его выпустили поскорее. В этот раз Гриша увидел уставшую, заметно постаревшую за последнее время женщину. Уставшую от одиночества, от неурядиц на работе, проблем с ремонтом дома, с деньгами, а самое главное, как ему показалось, уставшую от его существования в ее жизни. Он для нее был как чемодан без ручки: нести тяжело и выбрасывать жалко. Он вдруг осознал, что это их последняя встреча на зоне. Если его до конца года не отпустят, то и последняя в жизни. Больше она не вынесет и не вытерпит.

В очередной раз у них зашел разговор о бывшем друге Валере Смирнове. Лариса рассказала, что, с его слов, его кинули Антон Животков с Сергеем Гнедковым на большие деньги: не расплатились за выполненную работу, не платят зарплату, — и он подумывает уходить от них. Спрашивал, не освободился ли Тополев по УДО, звонит ей или нет. Доложил, что рассказал Наташе и Оксане — Гришиной тете и бывшей жене — о Чувилевой и ее визитах в колонию. Те сделали вывод, что она из тех девиц, которые ездят на свиданки, чтобы забеременеть и потом претендовать на наследство. Это, естественно, дико обидело Ларису, и объяснения Григория, что это все происки интригана Валерусика, его гнилая тема, мало ее успокоили. Прощались сдержанно и быстро, а вечером она прислала всего лишь СМС, что у нее все в порядке и она уже в поезде по дороге в Москву.

Обиженный Федя Уголек звонил с тройки. Рассказал, что все очень изменилось в худшую сторону: все локалки теперь закрыты, как на семерке, оперов и заместителя начальника по тылу, отвечавшего за столовую, уволили, ног[118], чтобы занести в лагерь хоть что-нибудь, нет. Переверзев сидит в отряде безработным. С поощрениями совсем туго. Деньги вернуть Грише пока не может, но как освободится, то сразу все вернет.

Двадцать шестого августа в ЛИУ-7 приехал уполномоченный по правам человека по Тамбовской области. Дима Оглы попросил Григория сходить вместо него и задать правозащитнику какой-нибудь вопрос. Самому Диме это поручение дал Карпик, но у опытного сидельца Оглы не было вопросов, зато была прекрасная чуйка. У Гриши же, наоборот, всегда были вопросы — от неудобных до скандально вопиющих — и полное отсутствие предчувствий.

Оглы отвел его к вахте, где их уже дожидались двое осужденных. Первый — Андрей Мещеряков — нарядчик. Они вместе с Григорием были единственными с высшим образованием в первом отряде и должны были задать очень правильные вопросы. Третьим был кривенький зэк из пятого барака, явно пришедший с заявлениями и жалобами.

Карпик определил очередность захода: Гриша оказался последним в этой троице. Когда он остался один рядом со зданием вахты, к нему вышел лично начальник колонии Ашурков и поинтересовался, какой у него вопрос к уполномоченному. К тому моменту мозг Тополева выдал только одно решение: вопрос о его незаконном взыскании на трешке за синагогу, о чем он и сообщил Алексею Юрьевичу.

— Не надо таких вопросов! — строго сказал начальник. — Ты что, еврей?

— Я гражданин Израиля! — гордо ответил Гриша.

— Тогда спроси его, можешь ли ты отбывать наказание в Израиле, — настоятельно посоветовал Ашурков.

Вскоре настала и Гришина очередь. Он прошел насквозь через весь административный корпус мимо напуганных и взъерошенных сотрудников. В знакомом до боли кабинете, где Тополева три месяца назад допрашивал уэсбэшник, на этом же месте сидел маленький седой мужчина предпенсионного возраста, а рядом с ним — молодой парнишка: видимо, его помощник. Вместе с Григорием в кабинет уполномоченного по правам человека попросился зайти подполковник из Тамбовского управления ФСИН. Тополев узнал его: он приходил к ним в клуб с обыском в мае. Григорий представился с порога, как положено заключенному. Омбудсмен записал данные в тетрадь.