Макс Фрай – Зеленый. Том 3 (страница 78)

Кара сказала, что пару часов назад Тонино кафе размещалось в закрытом бюро переводов на улице Басанавичюса. То есть, в кои-то веки можно не рыскать по городу в надежде случайно на них напороться, а просто пойти туда. Отсюда пешком минут двадцать, – прикинул Эдо. – Правда, почти всю дорогу в гору; ладно, значит, будем считать, полчаса.

Начертил в воздухе Кирин знак Возвышения – для всего мира сразу, но в первую очередь всё-таки для себя, в надежде, что это поможет делать всё правильно даже действуя наобум, наугад. Быть полезным; ладно, хотя бы уместным, на худой конец, просто не навредить. Вложил в этот жест столько силы, что даже в глазах потемнело; подумал без особой уверенности: ну, это же, наверное, хорошо?

Достал из кармана плеер, чтобы шлось веселее; почти не удивился, что услышал музыку прежде, чем сунул наушники в уши: на фоне всего остального, что с ним в последнее время творилось, это было вполне нормально, подумаешь, причина и следствие поменялись местами, вот уж чудо так чудо, упасть и не встать.

Но в последний момент опомнился, буквально силой себя одёрнул – стоп, погоди, музыка не в плеере, а снаружи. Где-то здесь, поблизости. Офигеть: сумерки на Другой Стороне, опустевший город, сырой осенний туман и труба.

Труба!

Он сперва пошёл, а потом побежал, уже совершенно не сомневаясь, чья это труба – чтобы я Цвету, единственную, неповторимую, с кем-нибудь перепутал?! Да ладно, не настолько я плох.

Цвета стояла под мостом Короля Миндовга. Заметила его, когда подошёл совсем близко, просияла, но не перестала играть. Эдо встал рядом с ней, прислонился спиной к опоре моста, закрыл глаза, чтобы быть не только здесь, а везде сразу. И даже, в каком-то смысле, нигде. Когда пьеса закончилась, и труба замолчала, сказал:

– Ты – чудо. Взяла и случилась. Самый добрый на свете знак.

Кто?

Поначалу дела шли шикарно, гораздо круче, чем представлял, соглашаясь на эту безумную авантюру. Зная себя, заранее был уверен, что станет люто тосковать по своей развесёлой жизни, по Нёхиси, Стефану, Тони и всем остальным. Но оказалось, то, чем он стал, тосковать не умеет. Не встроена в демонический организм тоска.

Он конечно хотел быть рядом с друзьями, отражаться в них, накрывать своей тенью, опираться на их достоверность, распалять своим тёмным пламенем, согреваться общим теплом, но желание это только желание, на тоску оно совсем не похоже. Хотеть – хорошо.

Ему вообще всё нравилось, без разбора, потому что происходило всему вопреки – в несбывшемся, но каким-то образом овеществившемся мире с невозможным, а всё-таки существующим городом и таким же немыслимым им самим. Готовился к подвигу, но чувствовал себя не героем, а школьником на каникулах, весь мир казался ему бесконечно большим Луна-парком, всех забот – развлекаться и развлекать.

Когда накануне Нового года всюду появились праздничные плакаты с датами, и выяснилось, что наступает тысяча девятьсот девяносто седьмой, он не огорчился, что возвращения придётся ждать аж целых двадцать четыре года; собственно, долго ли это, он больше не понимал. Время оставалось привычно линейным – в том смысле, что события последовательно сменяли друг друга, но он больше не чувствовал его ход, только теоретически помнил, чем год отличается от недели, а на практике этой разницы не ощущал. Что прямо сейчас происходит, то происходит, а «будет скоро», или, напротив, «нескоро» – так вопрос для него вообще не стоял. Поэтому он не придал значения своему открытию, только подумал, что новогодние праздники – полезная штука, заранее напоминают, какой наступает год. Без них запросто можно запутаться в датах и продолбать ноябрь двадцатого – смешно бы было, конечно. Но на самом деле, нет, совсем не смешно.

Он был, наверное, счастлив – по крайней мере, иного названия этому непривычному, ни на что не похожему состоянию сам подобрать не мог. Новое счастье было похоже на острый весёлый голод, на смех от щекотки, на купание в шторм, на сложный медленный танец, стремительное падение и одновременно полёт.

В этом бесконечном счастливом полёте-падении он ни на миг не оставался один. Город, такой живой, достоверный, что невозможно было даже теоретически продолжать считать его несбывшейся вероятностью, всегда, неотлучно был с ним. Не только пространство, обладающее сознанием, объект заботы и место действия, как воспринимал его раньше, а родная душа, почти брат-близнец, бесконечно любимый, изголодавшийся по чудесам, изобретательный, неугомонный, безбашенный, как и он сам.

Город постоянно подбивал его на безумные выходки, вроде той же Дикой Охоты, которая в первые годы, пока он не наигрался, регулярно появлялась на улицах по ночам; впрочем, совсем не такая ужасная, как положено по канону. Призраки носились по городу то в карнавальных костюмах зайчиков, то с военным оркестром и стриптизёршами, то верхом на гигантских бобрах. К счастью, ему и городу нравилось не пугать, а приводить в изумление, оба обожали абсурд, анархию и бардак.

Они очень любили менять местами улицы и смотреть на обалдевшие лица прохожих, которые вышли, к примеру, со Стиклю на привокзальную площадь, или из переулка у филармонии на набережную Нерис. Дразнили горожан, вещая звучными дикторскими голосами из телевизоров и приёмников, а то и просто распахнутых форточек, люков и печных труб: «Внимание, поднимается чёрный ветер, всем приготовиться к плановой трансформации, протрите очки, уберите режущие предметы и успокойте ваших собак». По их общей воле всюду появлялись волшебные лавки – привлекательные, с броскими вывесками, харизматичными продавцами и удивительными товарами; одни назавтра исчезали бесследно, другие задерживались надолго, а куда из них порой выходили растерянные покупатели, прижимая к груди пакеты с зеркальными многогранниками, каменными сердцами, новыми судьбами и часами, идущими вспять, он и сам не всегда представлял.

Проходов на городскую изнанку, которая в этой версии переживала эпоху хаоса, и изменялась до полной неузнаваемости примерно раз в полчаса, он в первый же год открыл так много, что сам не мог сосчитать. Причём большую часть нечаянно: Проходы открывались самостоятельно всюду, куда падал его мечтательный взгляд. Он часто туда заглядывал, но только полюбоваться, как люди ходят в музеи, потому что по милости каких-то загадочных взбрыков материи становился на изнанке невидимым и неслышимым, неосязаемым, неощутимым – воплощённое не-присутствие, гораздо меньше, чем тень.

Но его и дома неплохо кормили, в смысле, без всяких изнанок отлично жилось. Был в восторге от нараспашку открытых Проходов и сияющих призрачных храмов, возникающих в сумерках на дальних холмах; от осмелевших оборотней с русалками и нахальных гостей из других реальностей, открыто гуляющих по городским площадям; от реки Нерис, по его подсказке научившейся превращаться в настоящее солёное море, иногда на целую четверть часа; от фантастических изумрудно-лиловых закатов, звёздных дождей и костров, разгоравшихся в оставленных им на земле следах; от черноголовых чаек, всюду летавших за ним по пятам, как привет от невозможного всемогущего друга, и туманов, доброй половиной которых был сам.

Но самое главное – город был с ним очень счастлив и по уши в себя влюблён. Ликовал: я наконец-то волшебный, я – самый прекрасный, как же мне с тобой повезло!

Как бы дальше ни обернулось, чем бы дело ни кончилось, но это уже получилось. Счастливый несбывшийся город без Стефана – не сомнительная гипотеза, а неотменяемый факт. Не зря я, значит, на свет родился, – думал он. – И сюда тоже не зря попал.

Это постоянное, ровное, без малейшей тени сомнения ощущение смысла было наверное лучшим, что с ним за всю жизнь случилось. Пространство, где всё не зря, где усилия не напрасны – именно так для него выглядел рай.

Он не нуждался в жилье, но иногда ночевал в дедовском доме, который здесь у него, по удачному совпадению, тоже был – без какой-то особой причины, просто ради удовольствия вспомнить, как смешно прежде жил. Спал там почти совершенно по-человечески, смотрел свои старые детские сны, а просыпаясь, варил себе кофе и выходил с кружкой в сад.

Город удивлялся: ух, ты сколько всего умеешь! Даже человек из тебя получается – зашибись. Но зачем тебе быть человеком? Демоном в сто раз веселей!

А он смеялся в ответ: старые навыки лучше иногда освежать. Мало ли, вдруг ещё когда-нибудь пригодятся.

Как в воду глядел.

Он долго не замечал, что чудесной силы в нём понемногу становится меньше; трудно поверить, что такую беду прохлопал, сам потом удивлялся задним числом. Хотя на самом деле, ничего удивительного: когда слабеешь медленно, постепенно, изменения почти невозможно заметить. В любой момент кажется, всё в порядке, ты примерно такой же, каким был вчера. А что настроение какое-то недостаточно демоническое, в смысле, подозрительно напоминает обычную человеческую печаль, так ёлки, – говорил он себе, – никто не железный. Я, между прочим, всех и всё, что любил, потерял. Нёхиси как-то признался, даже у всемогущих бывают минуты слабости; ай, да ладно, прорвёмся, фигня.

Даже когда нелепо, совершенно по-человечески простудился на каком-то злом сквозняке, не подумал дурного, только посмеялся, чихая: это, что ли, у меня ностальгия так проявляется? Честное слово, лучше бы напился и по бабам пошёл! День провёл, колотясь от озноба и люто сморкаясь, но ночью город потащил его на качели, и примерно после сорок третьего «солнышка» всё как рукой сняло.