Макс Фрай – Зеленый. Том 3 (страница 80)

Город натурально носил его на руках, баловал, исполнял все желания прежде, чем он их успевал осознать. Хочешь оказаться на крыше вон того высокого дома? Вот тебе крыша! Только смотри, сиди осторожно, раз ты больше не умеешь летать. Хочешь уснуть в овраге, как прежде, когда умел становиться туманом? Спи спокойно, смотри, я стащил для тебя одеяло, укрою и присмотрю, чтобы мимо никто не ходил. Хочешь, чтобы у нас в январе зацвели каштаны, просто потому, что так не бывает? Не вопрос, я их уже разбудил. Хочешь погулять по моей изнанке? Вот Проход, ты сам когда-то его открыл. Хочешь спуститься с холма по тропинке прямо на Ратушную? Это запросто, я устрою, только чур смотри, как следует удивись!

В любую погоду всё время проводил в городе, домой приходил только спать. Это было не просто радостью, но и потребностью, насыщало его, как еда. И отчасти даже работой, по крайней мере, ему самому очень нравилось так считать. Когда ты – невозможное существо, каждый твой шаг по земле становится микроскопическим чудом, незаметно, но необратимо изменяющим мир.

Что микроскопическим – это, конечно, безумно обидно. Ладно, значит придётся сделать очень много шагов.

Раньше его видели только дети и такие же, будем считать, что психи с оголёнными нервами и буйным воображением, каким когда-то был сам. Но способность оставаться невидимым постепенно прошла, и это внезапно оказалось не проблемой, а источником дополнительной радости, вот уж чего совершенно не ожидал.

Теперь на улицах ему приветливо улыбались прохожие, то и дело кто-то здоровался, как со старым знакомым, рассказывал новости, за что-то благодарил. Сам он здесь никого не знал, или просто не помнил, зато его узнавал чуть ли не каждый второй. Чёрт меня разберёт, – озадаченно думал он, отвечая на приветствия незнакомцев, – может я просто всем горожанам снюсь? И сны про меня до такой степени не кошмары, что их приятно вспоминать наяву? То есть, я вовсе не ужас, летящий на крыльях ночи? Не хтоническое чудовище? Ладно, переживу.

Все бариста в кофейнях, которых к этому времени стало уже немало, хотя настоящий бум был ещё впереди, неизменно ликовали при его появлении и всегда искали хоть какой-то предлог угостить. Ему это очень нравилось, хотя по милости города в его карманах неизменно звенела мелочь, уж что-что, а кофе всегда мог себе купить. Но теперь ему стало ясно, зачем духам приносят жертвы. Это просто такой шаг навстречу, обратная связь, способ внятно сказать неведомому: «Ты есть, я это свидетельствую, благодарен и рад».

Он быстро научился принимать всё как должное: дают – бери. Ладил с людьми легко, как в настоящей человеческой жизни ему и не снилось – в первую очередь, потому, что больше ничего от них не хотел. Глупо чего-то требовать от несбывшихся обитателей неосуществлённой реальности, сколь бы достоверно они ни мерещились. Дышат, ходят, радуются, горюют, телом ощущаются как живые, вздрагивают при твоём появлении и тут же практически виснут на шее – уже молодцы. А что не могут дать настоящей, безгранично полной, весёлой и нежной близости, о которой он тосковал – ну так люди не духи, им не положено, и это не вина, а беда.

Чего ему тогда мучительно не хватало, так это работы, настоящего дела – любого увлекательного и захватывающего, не обязательно именно колдовства. Думал: интересно, чем может заняться в человеческом мире обессилевший демон? В самом деле, не секту же создавать. Может снова, как в юности стать художником? Но какой в этом смысл? Чтобы – что?

Однако вспомнив, как однажды помогал Жанне лепить её ангелов, и каким это оказалось счастьем – мять в руках глину, придавать ей форму, переделывать, исправлять – он на радостях, сам не заметив, взлетел к потолку. Что, конечно, было огромной глупостью, потому что отняло кучу сил, зато раз и навсегда закрыло идиотский вопрос про смысл.

От полётов под потолком так ослаб, что гулял потом без пальто, потому что, зараза, тяжёлое; на самом деле, даже смешно. Город на нервной почве ругался не хуже Стефана, голосами прохожих и надписями на стенах, как минимум, на четырёх языках. И куда бы он ни свернул, упорно приводил его в булочную – отъедайся теперь давай!

А вернувшись домой, он нашёл на пороге ящик глины с лейблом GOERG & SCHNEIDER[31], здоровенный, на сорок кило. Всё-таки очень удобно быть поверженным демоном – при условии, что ты по-прежнему любимец богов. То есть, не каких-то абстрактных богов, а живого волшебного города, которого ты же когда-то научил чудесам. И теперь он выпендривается при всяком удобном случае – посмотри, чего я умею! Без твоей помощи, сам!

Печь для обжига город ему на порог не подбросил, хотя явно старался – по крайней мере, это единственное разумное объяснение, откуда в саду появились новенькая микроволновка и ржавая газовая плита. Но печь, в итоге, и не понадобилась: он случайно на практике выяснил, что для обжига достаточно долгого взгляда. Колдовать ему лишний раз, конечно, не стоило, но это, – неуверенно думал он, – наверное, не считается. Просто у меня от природы вот настолько пламенный взгляд.

Так он второй раз в жизни стал художником, причём ровно по той же причине, что в юности: от невозможности колдовать. Только тогда абстрактно мечтал о чём-то несбыточном, а теперь хотел вернуть себе прежнюю тайную, нежную власть над миром; оказалось, искусство и магия в равной степени дают эту власть. А что практической пользы от магии больше, так польза только для людей аргумент.

Это было настолько круто, что он сам себе не верил. Так не бывает, потому что – ну нет, не бывает так! Один в несбывшейся вероятности, без любимых друзей и прежней весёлой силы, он был счастлив, как в свои лучшие времена. Даже Нёхиси, по ощущению, теперь иногда появлялся рядом – не видел его, не слышал, но сердцем чувствовал: он.

Смеху ради сочинил объяснение, достаточно абсурдное, чтобы быть похожим на правду: рядом с каждым вдохновенным художником всегда крутится какое-нибудь всемогущее божество. Им это дело в кайф, примерно как водки выпить, а настоящих художников мало, на всех не хватает, так что даже очереди выстраиваются. Но Нёхиси всех растолкал локтями: моё, не отдам!

Наконец-то всё стало просто: можно не думать, а делать, чистый восторг, вожделение, страсть. Лепил всё подряд, чего руки хотели – то кривобоких диковинных монстров, то изящные безделушки, то причудливую посуду, то ангелов с таким же пламенным взглядом, как у него самого. Окна в доме всегда держал нараспашку, чтобы город без него не скучал. Ну и, чего уж, приятно иметь благодарного зрителя, который орёт голосами студентов из соседнего хостела, забулдыг и просто прохожих: «Ну ничего себе!» «Круто!» «Мать твою за ногу!» «Вот это да!»

Однажды город спросил: «А ты мне подаришь что-нибудь? Или хочешь всё оставить себе?» Он сперва растерялся, потому что художник почти как туман, в смысле, примерно так же хреново соображает, несмотря на формальное наличие головы. Даже начал мямлить что-то невнятное: «Да хоть всё забирай, для тебя ничего не жалко, но куда ты денешь подарки, где собираешься их хранить?»

Но потом голова включилась, и тогда он понял, что надо делать. Заодно получил ответ на давным-давно утративший актуальность вопрос про смысл.

Добрая половина его керамики теперь доставалась городу: прятал её в потаённых местах, где никто никогда не найдёт, разве что чудом – если городу кто-то так сильно понравится, что сам его туда приведёт. Остальное решил раздавать горожанам, им тоже надо; кому вообще надо, если не им.

Большие скульптуры выставлял на всеобщее обозрение – на скамейках, на клумбах, на крышах, в фонтанах, на детских площадках, на капотах автомобилей, под окнами во дворах. Пусть прохожие смотрят и удивляются, пусть забирают, кому что понравится, кто решится, тот молодец.

Вещицы помельче тайком оставлял на столах и прилавках в кофейнях, украдкой подкладывал в чужие карманы, прятал в книжных лавках на стеллажах; на самом деле, способов незаметно подкинуть подарок гораздо больше, чем что-то украсть. Азартное было занятие, отличное развлечение, и одновременно магический ритуал – так он строил мосты между чудом и отсутствием чуда, сбывшимся и несбывшимся, невозможным и другим невозможным, своей и всеобщей судьбой.

Однажды ночью наткнулся на забор из фанерных щитов, окружавший какую-то стройку, и вдруг почти обречённо понял, что пока не нарисует на нём битву волка Фенрира с Ктулху, домой не пойдёт. Это была хорошо знакомая обречённость, когда-то вот так же внезапно останавливался на полпути, всё бросал – работу, друзей, девчонок, говорил: забейте, забудьте, меня больше нет, художник пришёл.

Сидел верхом на заборе, принимал парад баллонов и банок с остатками краски, которые город спешно по окрестным дворам, помойкам и стройкам для него собирал. А потом носился вдоль забора с малярной кистью и валиком, чтобы дотянуться до верхнего края, взлетал, потому что на любое «нельзя», даже очень разумное, обязательно надо иногда забивать.

Так давным-давно, ещё в человеческой жизни им похороненный и тайно оплаканный живописец вдруг встрепенулся и снова захотел рисовать. Скорее всего потому, что забор – не холст, сюжет про Ктулху с Фенриром – абсурдная шутка, да и сам он теперь не столько мрачный бывший художник, сколько смешное волшебное чёрт знает что. Иногда достаточно перестать относиться к делу серьёзно, чтобы оно наконец-то пошло.