Макс Фрай – Замечательный предел (страница 47)

– Я сейчас немного подвинусь, а ты быстро-быстро сядь рядом. Чтобы сохранить равновесие. А то доска, сам видишь, не приколочена. Чего доброго, вместе со мной упадёт.

Лех кивнул и так ловко сел на скамейку, что доска даже не шелохнулась. Ни единого шанса свалиться он не оставил ей. Сказал, уткнувшись в плечо Аньова:

– Ладно, полдела сделано. Ты есть и я здесь.

– Где тебя черти носили?

– Ты не поверишь. Хотя ты-то как раз поверишь. Я оказался в Данциге, стал его духом и практически призраком. Такой был у нас договор. Но с этим покончено. Я встретил хорошую девушку и встал на путь исправления. А её кавалер меня в Вильно привёз.

– Наира и Отто, – Аньов не спросил, сказал утвердительно. – Лучшие дети в мире, geriausi pasaulyje[51]. Все бы так ездили в Германию за машинами. Не зря Артур с их котом сидел.

– Это вообще интересно, – оживился Лех. – Я их случайно встретил на улице. Ну как случайно, ясно, что город нас свёл. Видимо, срок моего договора закончился. Отработал я дом и стол. Данциг меня здорово выручил. Спас от человеческой участи. Когда я вышел из поезда на вокзале, вообще ни хрена не помнил. Только тебя и тот факт, что я – волшебное существо. И крепко за это держался. Важнее всего на свете для меня тогда было не провалиться в человеческую судьбу. Ни в одну из человеческих судеб, окруживших меня, как стая голодных волков. Я, конечно, упрямый, но не знаю, как бы выкручивался, если бы Данциг мне не помог.

– Ты в своём репертуаре, конечно, – усмехнулся Аньов. – Когда мы смеялись, что ты и мёртвого уломаешь, это вообще не шутка была.

– Именно этот навык мне больше всего пригодился. Когда я пришёл, Данциг был мёртв. А теперь… ну даже не знаю. Я городам не доктор. Но будь он человеком, сказал бы, что это псих, вообразивший себя мертвецом. Причём уже сам гоняется за врачами: «Я хочу выздоравливать, срочно сделайте мне укол!»

– Хорошая динамика.

– Именно! – Лех на радостях чуть было не подскочил, но вовремя вспомнил, что для самодельной скамейки он сейчас – важнейшая из опор.

Аньов предложил:

– Давай вместе встанем. Пойдём. Дома чайник уже остывает. То есть, я надеюсь, не остывает, но только потому, что у нас с ним такой уговор. Ему трудно.

– Чайнику?

– Чайнику. Здесь вообще всем трудно, если ты не успел заметить, – усмехнулся Аньов.

Лех отмахнулся:

– Nie mój cyrk, nie moje małpy[52]. Я решил, что мне будет легко.

Встали одновременно, да так аккуратно, что доска не упала на землю, осталась лежать на камнях. Аньов, как всегда, был огромным до неба и одновременно маленьким, здоровенному Леху едва доставал до плеча. Но смотрел на него сверху вниз, с того самого неба. И обнял его с осторожностью, присущей добродушным гигантам, чтобы нечаянно не сломать. Сказал:

– Ну, здравствуй! – и рассмеявшись, добавил: – Это, конечно, отдельное счастье, что тебе всё равно, как я выгляжу. Мирка, бедняга, когда мы с ним встретились, чуть в обморок не упал.

– Мирка нашёлся? С ним всё в порядке?

– Более чем в порядке. Как никогда.

– Вот это круто. Я помню, как за него боялся, когда он уехал и сразу порвалась связь. Смотрел в его сторону и вообще ничего не видел, как будто нет никакого Мирки-художника. А он есть! Но почему сразу в обморок? Разве ты плохо выглядишь? По-моему, просто отлично… Так, погоди, сейчас.

Лех посмотрел на Аньова внимательно, в смысле наконец-то человеческими глазами. И рассмеялся:

– А! Я-то, дурак, гадал, то ли забыл твой голос, то ли он стал иначе звучать. А ты просто выглядишь как девчонка. Логично, что голос выше. Девчонкой здесь проще быть? Это вообще интересно! И по идее, я мог бы сам догадаться. Мы же поэтому называемся не «колдунами», а именно «ведьмами», сказалось наследие прошлого. Той эпохи, когда девчонок лучше слышал и чаще слушался мир. А прошлое, как ни крути, у нас с этой реальностью общее. Хоть и трудно в это поверить тому, кто нормально пожил.

– Вот ты понимаешь, – улыбнулась Юрате. – Как же мне тебя не хватало, а.

Сидели на кухне, пили чай с бергамотом и кофе – одновременно, зачем выбирать. Ели жареную картошку (наконец-то есть кому её чистить, – смеялась Юрате, – теперь понимаешь, как я тебя ждала?)

– Это вообще интересно, – зевая, заметил Лех. – С тех пор, как с ребятами в Данциге встретился, только ем и сплю, сплю и ем. И сейчас глаза закрываются. А я тебя ещё толком ни о чём не расспрашивал. Только какое можно взять полотенце. И куда посуду сложить.

– Так нормально, – пожала плечами Юрате. – Это называется «добро пожаловать в мир живых». Не знаю, из какой ты там состоял материи, но явно же не из такой, как положено. Из какой-нибудь возвышенной чепухи!

– Это да, – согласился Лех. – Прикинь, в зеркалах перестал отражаться. Мне вроде не очень-то надо. А всё равно, знаешь, стрёмно. Вместо меня какой-то разноцветный туман. Но вообще было очень удобно. Ни мыться не надо, ни бриться. А знаешь, как я удивился, когда захотел в туалет?

– Могу представить, – усмехнулась Юрате. – Да, быть живым неудобно и хлопотно, но это не повод не быть. Иди, дорогой, отсыпайся, уже светает. Заодно про наши дела узнаешь. Сновидения лучше, чем разговоры. У меня хорошая комната для гостей.

– У тебя весь дом о-го-го. Как раньше. Вроде здесь, а не здесь.

– Не здесь, а всё ещё здесь, – вздохнула Юрате. – И это довольно обидно. Впрочем, я зря придираюсь. Как есть, так и есть.

Вильнюс, апрель 2022

– Что это было вообще? – спросил Тим, когда незнакомец, помахав им рукой, завернул за угол, а они наконец вошли в дом.

– По Надиной версии, этот чудесный дядька выскочил из соседской картины, – откликнулся Самуил. – А по моей, он – сбежавший из лампы джинн. По крайней мере, именно так я их себе представлял, когда читал местные сказки. То ли человек, то ли дым.

– Он не дым! – возмутилась Надя. – Я его трогала, тёплый и плотный. Хоть и выскочил из картины, годный мужик. Кстати, ты был совершенно прав, когда говорил, что я его, если встречу, узнаю. Так и вышло. Я его сизую тень своими глазами увидела. И сразу всё поняла.

Тим слушал их с видом человека, которого злые люди намеренно сводят с ума. Наконец спросил:

– Как он мог выскочить из картины? Это, по-моему, полная ерунда. Из картин выскакивают только дгоххи, да и то очень редко. За всю историю Лейна Нхэрка был первым. Вроде бы. Все так говорят.

– Извини, дорогой, – улыбнулся ему Самуил. – Мы шутим. Ниоткуда он не выскакивал. Просто одна из теней на картине соседа – его портрет. На мой взгляд, очень точный, если видеть людей, как весёлые духи из Тёнси. Я иногда так могу.

– Я не дух, но тоже увидела, – вставила страшно довольная Надя. – Вот прямо глазами!

Тим присвистнул:

– Ну и дела!

– Надо за это выпить, – заключил Самуил.

– Просекко, – твёрдо сказала Надя. – Повод такой удивительный, что обязательно нужны пузырьки.

– Не уверен, что у нас есть просекко, – нахмурился Тим. Но на всякий случай полез в холодильник проверить. Заорал: – Оно есть! – и уже спокойно добавил: – Бутылка лежит под пакетами с сыром и овощами, я чудом её заметил. Откуда взялась, неизвестно. Наверное, Миша купил.

Кстати, не факт, что купил, – думал Самуил, разглядывая тёмно-зелёную этикетку. Он когда-то считал себя знатоком здешних вин. На самом деле, давно перестал, осознав, что нельзя объять необъятное, можно только поддаться приятной иллюзии, будто объял. Но просекко – и вдруг из Апулии? Странно. Не тот регион. Зато этикетка знакомая. Где-то я похожую видел. Причём недавно; ну, относительно. Уж не за стойкой ли в баре «Исландия», когда глинтвейн наливать ходил? Миша сам говорил, что таскает оттуда посуду и выпивку в смутной надежде – а вдруг поможет. И эту бутылку наверняка утащил.

– Я так сильно хотела просекко, что оно появилось! – смеялась Надя, открывая бутылку. – В местной культурной традиции это называется «чудо господне». Вот что с нами случилось! You are the God who works wonders; you have made known your might among the peoples[53]. Сегодня явно наш с тобой, Господи, день! Но народы тоже могут примазаться к нашей славе, если найдут бокалы. Тимка, давай, ты здесь по хозяйству главный, это же твой дом.

Надя очень устала и опьянела всего от двух бокалов вина. Но долго ворочалась на кухонном диване, не потому что он неудобный – удобный. Однако уснуть всё равно не могла. В конце концов, завернувшись в плед, побрела в гостиную, где, по идее, спал Самуил. Но он не спал, а стоял на балконе. И сигару из Тёнси курил.

– Идеально, – сказала она. – Постою с тобой рядом.

Тот кивнул:

– Я специально для тебя закурил. Сначала хотел впереться с сигарой прямо к тебе на кухню. Но подумал, это уже перебор.

– Может, и не перебор, – улыбнулась Надя. – Не знаю! Но и так хорошо. Странная всё-таки штука – счастье. Иногда оно похоже на боль. Потому что в человеке не помещается. Кажется, изнутри разорвёт. Я вообще-то всегда ощущала себя огромной… Ну чего ты смеёшься? Я не про рост.

– Я смеюсь, потому что курю сигару из Тёнси, – напомил ей Самуил. – Какой с меня спрос.

– Тоже верно. Просто привыкла, что тебя ничем не проймёшь.

– Да ещё как проймёшь. Почти чем угодно. Просто морду тяпкой умею держать. А счастье на боль – да, часто бывает похоже. Потому что не помещается, ты права.

Я теперь гораздо лучше тебя понимаю, – подумала Надя. – Что такое влюбиться в духа. Ещё, считай, ничего не случилось, только увидела наяву эту тень из картины, а всё уже изменилось, я стала совсем другая. Больше не будет, как раньше. Как раньше, я уже не смогу.