Макс Фрай – Замечательный предел (страница 46)

– Не можешь вспомнить слово «постель»?

– Точно. Там чистый постель. Отдыхай. А я должен звонить Артуру. Надо кота забирать.

– Я хотела вместе идти за Вурстером, – зевнула Наира, вытягиваясь на софе. – А теперь хочу только спать. Интересно, это дядя Лех, когда спит воздействует как снотворное? Или я так устала сама по себе?

– …или можно завтра кота забирать? – спросил Отто, укрыв её одеялом. – Лех точно снотворное. Я тоже хочу лежать.

– Вурстер не очень рассердится, – сказала Наира, отодвигаясь к стене. – У нас уважительная причина. Он поймёт, сам не дурак поспать… Плохо только, что Лех проснётся голодный, а у нас еды ни черта.

– У нас немножко черта! – улыбнулся Отто, забираясь под одеяло. – В машине остались булки. Я взял, под стол положил.

– На стол, – по привычке подсказала Наира.

– Точно. Аuf dem Tisch[49].

Лех проснулся в три часа ночи. Это он выяснил сразу: на стеллаже напротив стояли часы. Так и тянет сказать, что Леху эта информация была до фени, просто чтобы подчеркнуть его волшебную суть. Но на самом деле Лех слегка огорчился. Он всю дорогу мечтал, что в Вильно первым делом пойдёт в кофейню, потому что ужасно по ним соскучился за все эти годы в Гданьске, пока в помещения не заходил. Однако в три часа ночи – без вариантов. Идеальный выход – ещё поспать.

Но для сна Лех был слишком голодным и слишком счастливым. Со счастьем всё ясно, пусть будет. А с голодом надо что-то решать. Впрочем, он почти сразу увидел на столе пакет с пирожками, купленными на заправке. Слишком сладкие, а теперь уже чёрствые, сейчас они были натурально даром судьбы.

После третьего пирожка Лех решил сварить кофе. Он точно знал, что кофе тут есть. И что он никого не разбудит ни шумом воды из крана, ни звоном посуды, даже если уронит чашку на пол. Ведьмам в этом смысле гораздо легче, чем необученным людям. Что есть, а чего нет в доме, им рассказывает сам дом. А с остальным ещё проще: всё нужное сразу найдётся, огонь разгорится даже без спичек, если его вежливо попросить, а спящие не проснутся, если только ты сам не захочешь их разбудить. Ведьмы ладят с реальностью, ничего специально не делая. То есть, конечно, делая – со всей своей жизнью, всю жизнь.

(Первая заповедь ведьмы: в начале пути никогда не пытайся делать то, чего не хочет окружающий мир. Берись за такие дела, которые мир и сам хотел бы устроить, просто пока не собрался или не знает, как взяться, с чего начинать, а тут появляешься ты, такой мамкин помощник, и сразу всё становится зашибись. А когда мир привыкнет, что ты на него работаешь, свой, полезный чувак, можно понемногу внедряться в зону его безразличия. То есть действовать там, где ему всё равно. И если миру понравятся перемены, которые ты вносил своей волей, то возможно однажды – Лех не был уверен, а только предполагал – мир позволит тебе делать то, чего он не хочет. Вдруг помощник прав, а я ошибаюсь? До сих пор-то мне нравилось всё, что он делает, – примерно так переводится на человеческий то, что почувствует мир. Лех на это очень рассчитывал. Потому что больше рассчитывать было не на что. А надежда должна подкрепляться расчётом, он так привык.)

В общем, с кофе отлично всё получилось. Лех его отыскал, сварил и выпил практически залпом. И джезву (Лех называл её «туркой») помыл. Вернулся в комнату, включил верхний свет и стал смотреть на картину. Теперь он был к этой встрече готов. Набрался достаточно сил, чтобы вспомнить вечеринку в «Исландии», когда Мирке внезапно приспичило всех рисовать. Как тот скандалил, требовал оставаться на месте, не разбредаться, никуда не деваться, и натурально чуть не заплакал, когда Мартин пошёл в туалет. Как мы над ним смеялись, дразнились, грозились, что сейчас разбежимся, или пустимся в пляс, но, конечно, сидели смирно, только Аньов иногда ходил за бутылкой и подливал всем в бокалы, благо на него даже Мирка не решался орать. А потом посмотрели и ахнули – какие же мы прекрасные! Наша зыбкость и наша сила, тени, пятна, туман вместо лиц, перетекаем один в другого и почти сливаемся с фоном, потому что нет между нами и миром границ. Так всё и было, – думал Лех. – Мы были такими. Мы вечно такие есть. Не представляю, как эта картина появилась в новой реальности, дома у Отто с Наирой. Но совершенно не удивляюсь, что она теперь здесь.

Лех смотрел на себя – тёмно-синего, сизого, как пасмурный зимний рассвет. Дышал этим синим и сизым цветом, возвращая себя себе. Весело думал: это вообще интересно! Мирка не промах, хозяйственный парень, мою тень для меня припас. На чёрный день, на вечную зиму, на самое первое утро весны, которое, будем считать, как раз наступило. Я так решил.

Лех смотрел на зелёную тень Аньова, вспоминая не столько умом, сколько телом, каково это – быть рядом с ним. А потом вспоминать стало больше не надо. Потому что Аньов его уже ждал, даже чайник собирался поставить, Лех это знал так ясно, словно тот ему позвонил и сказал: «Где ты шляешься, что вообще за дела, записывай адрес, или ладно, можешь ничего не записывать, я попрошу дорогу, чтобы сама тебя привела». Лех вскочил, не дослушав (не дознав, не додумав) – оставаться на месте стало невыносимо. Он по опыту знал, что случилось: это дорога к Аньову пришла за ним.

Вышел из дома и нос к носу столкнулся с очень странной компанией, которая как раз собралась заходить в подъезд. Если смотреть нормальным человеческим зрением, просто очень красивая белокурая женщина и два мужика, один совсем юный, второй постарше, косая сажень в плечах. Но Лех хорошо подготовился к этой встрече, не зря так долго смотрел на картину, а перед этим как следует выспался, выпил кофе и съел пирожки, набрался сил, поэтому сразу увидел, как они текут и сияют, как победительно мельтешат, как чудесно не совпадают с реальностью, словно в школьные прописи вклеили фрагменты отчётов о жизни весёлых небесных духов, записанные царапинами на холодном прозрачном стекле. Замер, прижав руки к сердцу – давно не видел такой красоты! И эти трое тоже остановились, уставились на Леха во все глаза. Наконец блондинка сказала по-русски:

– Мужчина, у вас вся тень сизая. Что вы себе позволяете. Нельзя таким прекрасным здесь быть!

– А как вы, значит, можно, – усмехнулся Лех.

Вся троица рассмеялась. А белокурая женщина подошла к нему и обняла.

– Так и знала, что ты однажды выскочишь из картины, – почти беззвучно прошептала она.

– Ниоткуда я не выскакивал, – ответил ей Лех. – Просто приехал в Вильно из Гданьска. Давно надо было. Интересные тут творятся дела.

– Интересные не то слово, – согласилась блондинка и отпустила Леха. Сказала почти сердито: – Мы так замечательно чудом встретились, а ты только и думаешь, как уйти!

– Я не думаю. Мне просто надо. Друг попросил дорогу меня к нему привести. Дорогу подождать не попросишь, она простая душа. Если уж сделал шаг, то хочешь не хочешь, иди, пока не дойдёшь до конца.

Женщина что-то тихо пробормотала; Лех ни слова не разобрал, но чутьём распознал заклинание, понял его – не в деталях, только самую суть, и был не на шутку тронут: то есть она вот настолько хочет ещё раз встретиться, что возможность сделалась неизбежностью? Ну надо же, молодец.

– Мы ещё много раз увидимся, – сказал он вслух. – Я надолго вернулся в Вильно.

А сам подумал: как же удачно сложилось, что я больше не дух.

Повинуясь нетерпеливой дороге, Лех пошёл, почти побежал. Но обернулся, конечно. Крикнул незнакомцам:

– До скорого!

И как старым приятелям рукой помахал.

Только свернув за угол, Лех понял, кто это был. Марсиане же! Соседи с другой планеты. Отто про них говорил. Ну и судьба у мальчишки! Как в самый высокий дуб на равнине попадают все молнии, так ему на голову валятся все чудеса. Это вообще интересно, – весело думал Лех. – Соседи, Наира, картина Мирки, белый поезд – и я до кучи. Вот это успех!

Он шёл так быстро, что даже слегка запыхался, чего с ним не случалось с детства, когда ненадолго увлёкся борьбой и записался в спортивную секцию, тренер их там сурово гонял. Не уставать от нагрузок Лех научился гораздо позже. А теперь, получается, разучился? Так не пойдёт!

Он вспомнил, как выравнивается дыхание, не замедляя шаг, изменил его ритм, удивился, как легко получилось, всё-таки память тела надёжней, чем память ума. Так увлёкся, что сперва не заметил, как стал подниматься в гору. То есть, на Чёртову гору[50] (которая, в сущности, холм, но это Леху без разницы, во-первых, пусть каждый зовётся, как ему хочется, а во-вторых, он почуял, что дорога почти закончилась, где-то рядом Аньов).

Лех не пошёл быстрее, напротив, немного замедлил шаг. Даже не столько потому, что хотел прийти к Аньову красиво, окончательно согласовав дыхание и движение, таким, как в старые времена, сколько ради возможности осознать и прочувствовать приближение встречи, «растянуть удовольствие», как в подобных случаях говорят. Но не удовольствие, больше. Лех хотел растянуть, увеличить, вырастить до почти бесконечности предвкушающего эту встречу себя.

Аньов ждал его не на самой вершине холма, а на склоне, с другой стороны. Сидел на самодельной скамейке (просто брошенной на камни доске), курил сигару, которая пахла не табаком, а чёрт знает чем, невозможной смесью мёда и ладана (но не мёда, не ладана), травы (не травы) и дыма костров (не костров). Сказал, не здороваясь, словно не расставались, тем более навсегда: