Макс Фрай – Замечательный предел (страница 49)

– Функция мёртвой воды, – повторила Юрате. – Вот ты умеешь увидеть и обозначить самую суть.

– Теперь понятно, почему мы его так любили. Уж точно больше, чем можно любить человека. И чем художника; собственно, как художника Мирку ещё поди полюби. Для этого надо быть ведьмой или искусствоведом. А лучше всего – тобой.

– Или тоже художником. На самом деле, он сложный, ты прав. Про таких сто лет спустя пишут: «Опередил своё время». А Мирка чужое опередил.

– Причём, похоже, они там все такие, – заметил Лех.

– Кто и где?

– Ловцы книг из Лейна. Я их встретил у дома, когда шёл к тебе. Невыносимые, чуть ли не хуже нашего Мирки. В смысле, такие прекрасные, что без подготовки больно смотреть. И кстати, точно живые. В смысле, не наваждение. Ну, помнишь, мы сперва сомневались, а есть ли всё это вообще – Лейн и всё остальное, о чём Мирка рассказывал. Или мы уже сами настолько не существуем, что только наваждение к нам в гости и может прийти… Ладно, неважно, я только хотел сказать, что Ловцы книг из Лейна зачётные. И спросить, готов ли омлет.

Вслух об этом я пока говорить не могу, – мысленно отвечает ему Юрате. – Поэтому просто подумаю. А ты постарайся поймать. Не факт, что мы ошибались. Был тогда Лейн и всё остальное Сообщество Девяноста Иллюзий или нет, это, скажем так, открытый вопрос. Но теперь-то они точно есть, со своим настоящим, прошлым и будущим, во все стороны сразу, как их философы в подобных случаях говорят. И всегда, получается, были. Но это только с сегодняшней точки зрения так. А тогда мы с тобой вполне ясно видели, что за Миркиными историями толком ничего не стоит. Просто между «тогда» и «сегодня» что-то такое успело случиться, что его милый Лейн окончательно сбылся. Для нас это добрый знак.

Юрате положила омлет на тарелки. Сказала:

– В роли радушной хозяюшки я, конечно, звезда. Ешь и давай одевайся, пойдём погуляем. Когда снова проголодаешься, поставим эксперимент.

– Какой эксперимент? – оживился Лех.

– Попробуем накормить тебя суши. Это натурально чудо-еда. Их даже мой эль-ютоканец сметал и просил добавки. И Мирка – ты же помнишь, какой он был привередливый? – лопал как не в себя.

Лех кивнул и принялся за омлет.

– Слушай, а кофейни сейчас работают? – спросил он. – Они вообще тут есть?

– Полно. И встречаются неплохие. Мирка, кстати, был в шоке. Говорил, что терпеть не может кофе из ТХ-19. И вдруг внезапно всюду прекрасный кофе, почти такой, как у нас.

Лех улыбнулся:

– Ну мне-то сейчас что угодно понравится. Я же совсем не гурман. Просто скучал по кофейням все эти годы в Данциге. Даже не столько по кофе, его мне и дома хватало. По самой возможности каждый день туда заходить. Сейчас, знаешь, вспомнил, как мы с Миркой шутили, что кофейни это и есть настоящие храмы. Куда ни зайдёшь, там уже ты сидишь.

– Да, – кивнула Юрате. – В ту пору у меня было свойство оказываться там, где меня надеются встретить друзья. Но кстати, оно понемногу ко мне возвращается. Пока не со всеми и, скажем так, через раз. Но сам факт. И кстати, послать за тобой дорогу у меня получилось естественно, как будто всегда так и делаю. А на самом деле за всё время, что я здесь, – в первый раз. У меня сейчас много чего в первый раз. Как будто я иногда просыпаюсь посреди нелепого сна об охватившей меня человеческой немощи. А потом опять засыпаю. Но, по крайней мере, не забываю себя в этом сне.

– Вектор хороший! – обрадовался Лех. – В любых изменениях главное – вектор, а не то, с какой скоростью они происходят, и удобны ли лично нам. Это, если что, твои же слова.

– Да я помню, – усмехнулась Юрате. – По делу цитируешь. Конечно, ты прав. Вектор в последнее время и правда что надо. Но кому от этого легче… Ай, ладно, не слушай меня. Всем легче! Всему миру сразу, а с ним за компанию – мне. Но я желаю пожаловаться. Раз в жизни, на трезвую голову, старому другу, тебе. Как же всё в этом то ли смертном, то ли исцеляющем сне о возможном спасении бестолково, ненадёжно, шатко и валко, как же медленно, сил моих нет! Продвигаюсь со скоростью полтора сантиметра в… чёрт его знает, во сколько лет.

– Это я удачно вернулся, – заключил Лех. – Правильно выбрал момент. Глупо бы вышло, если бы тебе припекло пожаловаться, а меня рядом нет.

Вышли из дома (время решило – ладно, не будем всё усложнять, пусть считается, что Лех проспал шесть часов, встал в районе полудня, потом они завтракали, то-сё; короче, вышли из дома, как нормальные люди, в половине второго того же самого дня).

Лех был счастлив, потому что с Аньовом всё – счастье, где угодно, в любых обстоятельствах, роковые они или нет. Но при этом он чувствовал себя сбитым с толку – где я оказался вообще? Вроде бы Вильно, знакомый, любимый город. А нет, совершенно не он! Сам на себя не похож, и дело не только в том, что разительно изменилась архитектура, стало меньше деревьев и гораздо больше машин, исчезли знакомые заведения, вывески и таблички с названием улиц везде на одном языке, хотя, конечно, и во всём этом тоже, ночью Лех почти не заметил разницы, а при солнечном свете она бросалась в глаза. Но хуже всего, что город сейчас ощущался чужим, незнакомым, равнодушным к возвращению Леха. Прохожим больше, прохожим меньше, ему всё равно.

– Кажется, в этом городе мне больше нет места, – наконец сказал Лех.

Юрате невесело усмехнулась:

– А то типа мне есть. – Но продолжила совсем другим тоном: – Ерунду говорю. Мы оба говорим ерунду. Это чужая реальность, но наш с тобой город. Сильный, упрямый, живой. И с памятью у него всё в порядке. Такой же чудом уцелевший изгнанник, как мы с тобой. Не стану врать, что ты быстро привыкнешь. Никогда не привыкнешь! Но нет ничего, с чем не справилась бы любовь.

– Да, – легко согласился Лех. – Зря я к городу прикопался. Сам дурак. Иду, смотрю, то мне не нравится, это к худшему изменилось, всё стало не так. Естественно, он мне не рад! Я сам бы не обрадовался старому другу, который после долгой разлуки начал бы причитать: «Как ужасно ты выглядишь, стал развалиной, оделся как пугало, нельзя так себя запускать!» Это же Вильно. Он насквозь своих жителей видит. И полной взаимностью умеет нам отвечать. Извини, моя радость, – это он сказал уже городу. – Не узнал тебя сослепу. Но сегодня мне всё простительно. Я так долго был призраком, что до сих пор сам не свой. Слишком крепко спал этой ночью, слишком сладкие сны видел про нас с тобой. Спорим, тебе они тоже снятся, когда наступает ночь.

Ещё как снятся, – подумал город. – Привет, дорогой.

Вильнюс, апрель 2022 и другой какой-то апрель

– А вот и кофейня, – объявила Юрате и свернула к двухэтажному дому, где у входа стояли металлические столы и сидели довольные жизнью люди с пузатыми чашками цвета молодой бирюзы. – Давай, заходи. Будешь впитывать атмосферу, пока я кофе беру. С апельсиновой коркой, как, помнишь, Роксана в «Совятнике» делала? Нет ни «Совятника», ни Роксаны, а кофе – вот он. Плевать этот кофе хотел на фатальную зыбкость нашего бытия. Знать ничего не желаю о вашей чехарде вероятностей, пейте давайте, никуда вы не денетесь от меня! Иногда я думаю, что этот апельсиновый кофе возник из моих сентиментальных воспоминаний. А иногда, что он как-нибудь сам сюда ловко пролез.

– Вот я себя сейчас чем-то таким ощущаю, – заметил Лех. – Ловко пролезшим из воспоминаний, вездесущим, живучим, неуместным, желанным, как любимый кофейный рецепт.

Зашёл за Юрате в кофейню, огляделся по сторонам. Обычное, в сущности, помещение с серыми стенами, скромная обстановка, а всё-таки явно же храм. Это вообще интересно! Переступаешь порог, и сразу меняется настроение, на другой, возвышенный и слегка раздолбайский лад. Как будто мир добр, жизнь легка, а если что-то не получается, то это полная ерунда. Люди, наверное, сами толком не понимают, зачем сюда ходят, кофе можно выпить и дома, сэкономив при этом раз в пять. А вот за этим и ходят – душой отдохнуть (для начала о ней просто вспомнить). Как и в храм. Что и требовалось доказать.

– Отличное место, – заключил Лех, когда Юрате протянула ему бирюзовую чашку.

Кофе пах апельсиновой цедрой, действительно в точности как у Роксаны. Можно на миг ощутить себя дома, если закрыть глаза.

– В последнее время, – сказала Юрате, – в Вильнюсе стало много отличных мест. Словно наша жизнь понемногу здесь прорастает. Как трава на заброшенном пустыре. Натурально лоскутное одеяло. Где-то почти как дома, где-то… ну, пока как везде. Но, возвращаясь к нашему разговору, вектор изменений хороший. Хотя динамика всё равно так себе.

Лех просиял:

– Хороший – ещё слабо сказано. Я на этом векторе жениться готов.

– Пошли на улицу, – предложила Юрате. – По случаю твоего возвращения погода сегодня весенняя. Так-то апрель здесь обычно суров.

– Люблю тебя очень, – выдохнул Лех, усевшись на неудобный металлический стул. – И этот город. И кофе. И собственную судьбу. Вот не зря я просился в кофейню. Чуяло сердце, чего ему не хватает, чтобы заработать как следует. И теперь заработало – ух! Можно нормально прогуляться по Вильно. Я сейчас его заново полюблю. Покажешь мне лоскуты? Те фрагменты, где мы проросли, как трава? И наши деревья. Я их видел сегодня во сне. И, кстати, понял, что очень долго только их волей и памятью держалась наша зыбкая тень.