Макс Брэнд – Дестри снова в седле (страница 9)
Только удача привела туда шерифа. Динг Слейтер встал перед Кроссом и указал указательным пальцем, как пистолетом, в лицо хулигану.
«А ну дуй домой!» — сказал он, и Дад Кросс исчез, как пузырь, в ночи.
Шериф обернулся к Дестри с состраданием и отвращением, которые в равной степени тревожили его.
«Гарри, — сказал он, — не будь дураком и не показывай своего лица на улицах. Послушай моего совета. Тебе лучше идти домой. Ты слышишь меня?»
«Да, — слабо ответил Дестри. — Да, я слышу тебя.»
И он посмотрел в лицо шерифу глазами настолько пустыми, настолько широкими, настолько беспомощными, что Динг Слейтер не смог вынести их тяжести. Он отвернулся, не настаивая на своем, и поспешил по улице, беспристрастно проклиная звезды в небе и пенитенциарную систему того суверенного штата.
Дестри, словно ведомый силами, превосходящими его, медленно пошел вперед, толкнул двери салуна и вошел.
Это был оживленный вечер. Дюжина мужчин выстроилась у бара, и был блеск глаз, вспышка лиц, когда они посмотрели в сторону двери и вошедшего. Затем все спины стали жесткими и повернулись прямо к нему!
Казалось, он не понимал, но, заняв место в самом дальнем конце длинного бара, Он невольно прижался к стене, ссутулившись, заказал выпивку, а затем забыл попробовать ее, но бессмысленно смотрел в никуда, в то время как приглушенный разговор у бара возобновился и продолжался в прежнем тоне.
Половина этих людей пили и кутили с ним в старые добрые времена; их жалость и самоуважение не позволяли им замечать павшего героя теперь. Они благоговейно отводили глаза, когда они случайно падали на лицо Дестри посреди смеха или посреди рассказов.
Веселые минуты продолжались; но вскоре пара из них ушла. А затем другая пара, и еще одна. В Уэме были другие места, где можно было выпить, где угнетающее влияние Дестри не ощущалось и где ужас, до которого мог опуститься храбрый человек, не был бы засвидетельствован!
Бармен не был черствым человеком, но он естественно раздражался, когда видел вечер, изрядно испорченный, прежде чем он начал расцветать. Он воспользовался первым удобным случаем, чтобы сказать Дестри, прикрыв рот рукой: «Тебе лучше допить и убираться!»
«Конечно», — сказал Дестри и посмотрел на него тем же покорным, но непонимающим взглядом.
Мужчина в дальнем конце бара проворчал владельцу салуна: «Оставь его в покое, слышишь? Он не в своем уме!»
«Он вызывает у меня тошноту», — сказал бармен с большей свирепостью, чем чувствовал, выпил три пальца для себя и оплатил это яростным ударом по кассовому аппарату. Тем не менее, крупный мужчина в дальнем конце решительно подошел к Дестри и сразу же оказался вовлеченным в разговор.
«Я слышал, что Уэнделл в городе?» — спросил Дестри. — «Где он мог бы жить, сейчас?»
«Два квартала вниз, в большом доме с еловой изгородью перед входом.»
«Да? Дом Оррина прямо напротив, не так ли?»
«Нет. Оррин переехал. Он внизу у реки, как раз слева от моста. У Кливиса дом напротив.»
«Да? Кливис был большим приятелем Уильямса.»
«Они были не разлей вода.»
«Уильямс тоже в городе? Все еще здесь?»
«Все еще здесь. У него комната в отеле Дарлингтон, где...»
Он замолчал, поднеся стакан к губам.
Дестри повернулся, чтобы проследить направление взгляда своего собеседника, и он увидел, как в дверях, которые вращались, появилась картина столь же мрачная, сколь он мог пожелать увидеть. Ибо братья Огден в тот момент распахнули дверь и вошли в помещение, и объектом, на который упали и задержались их глаза, было лицо самого Дестри.
Некоторые вещи очевидны как день. Когда лось застревает в снегу, а волки сидят в кругу с красными, высунутыми языками, не нужно пророка, чтобы сказать, что вскоре они будут есть красное мясо. И по торжественному входу братьев Огден было совершенно ясно, что они пришли за Дестри и намерены лишить его жизни!
Глава 8
После того первого взгляда они не обратили на Дестри никакого внимания, но прошли к бару и заказали виски, а Дестри оставался в углу, молча глядя на свои мечты открытыми, пустыми глазами. Бармен, повидавший на своем веку немало фаз этого бренного мира, наблюдал за ним взглядом врача, который видит симптомы смертельной болезни, против прогрессирования которой нет лекарства. В комнате все еще оставалось пять человек, и они отступили от бара не спеша, а постепенно, переговариваясь друг с другом, как будто их дела требовали большей уединения, чем то, которое можно было найти под ярким светом двух керосиновых ламп, заливавших бар и его окрестности.
Из болтовни разговоров, предшествовавших появлению братьев Огден, в комнате воцарилось приблизительное молчание, как перед боем за звание чемпиона, когда голоса зрителей постепенно стихают и наступает мертвый момент, в который даже самый случайный шепот удивительно слышен через несколько рядов, а говорившие смущаются и оглядываются в надежде, что никто не подслушал их сквернословие.
Так было и теперь в салуне после того, как вошли братья Огден. Они были одного поля ягоды. Этот тип зарождается где-то на Среднем Западе, сразу понятен всем, кто побывал в тех краях, и непонятен больше никому.
Они были высокими, но сложены нескладно они не были. Их плечи были широкими, но грудные клетки не мелкими. Они держались прямо, и головы их были подняты высоко, и все же на них лежал след извечной слизи. Это проявлялось в их сальных лицах, слишком сильно сморщенных в углах сверхъярких глазах, как от непрекращающегося смеха, хотя опытный наблюдатель знал, что смех не имеет никакого отношения к этим морщинам. У них была манера тайком улыбаться друг другу, зная о шутке, которая была непонятна остальному миру, и они подкрепляли себя этим смехом; ибо смех — обоюдоострый меч, и все те, кто его не понимает, в силу природы обречены чувствовать себя не в своей тарелке.
В самый этот момент они кисло улыбались друг другу, поднимая бокалы. Они не приветствовали бармена привычным кивком и наклоном стакана; они не поворачивали обычную доброжелательную ухмылку к остальным у бара, но вместо этого они быстро подняли свое спиртное и быстро с ним расправились. Затем они с звоном опустили стаканы на лакированное дерево бара и посмотрели на то, что было перед ними.
Они пришли убить Гарри Дестри. Это было понятно им самим и всем наблюдателям; но им нужен был мост, по которому можно было бы перейти от банального к столь желанному событию. Вряд ли стоило поворачиваться на каблуках и оставлять новорожденного труса мертвым!
С тайной, с некоторым стыдом, с великим смущением, поистине, они украдкой глядели друг на друга и обдумывали средства, с помощью которых они приблизятся к этой роковой кульминации вечерней работы.
И все же Дестри не давал им никакого повода, никакой зацепки, ни малейшего намека на предлог для нападения на него. Он стоял с тем же задумчивым взглядом, устремленным в пустоту, и не произнес ни слова, не напросился ни на один комментарий, не попросил ничьего мнения. Наконец он робко произнес: «Я возьму еще».
Бармен с искренним изумлением заметил, что стакан Дестри пуст. Он быстро достал бутылку, и когда Дестри налил умеренную порцию, хозяин салуна доверху налил стакан себе, ибо на этот раз ему снова понадобился стимул.
Разговоров не было вовсе. Один человек бесшумно выскользнул через вращающуюся дверь; остальные остались с очевидной целью увидеть убийство Гарри Дестри. Не потому, что он был важен теперь, а потому, что некогда он был человеком известным.
Вдруг Джуд Огден произнес: «Дестри?»
Тот поднял голову со слабой улыбкой.
«Да?» — сказал он.
Никто не мог видеть его лица в тот момент, кроме бармена, и с тем произошло странное судорожное движение, из-за которого спиртное в его поднятом стакане наклонилось и половина содержимого пролилась на пол. Все еще находясь под влиянием того же шока, каково бы оно ни было, он поставил стакан на барную стойку, затем передумал и единым движением осушил содержимое.
Он сильно кашлянул, но запивать не стал. Зажав край барной стойки обеими руками, он замер на месте, глядя не на братьев Огден, а на Дестри, как будто именно от него теперь следовало ждать главного действия.
«Дестри, — сказал Кларенс Огден, подхватывая речь там, где его брат остановился, — было время, когда ты поступил с нами дурно, ты — Дестри!»
«Я поступил с вами дурно?» — сказал Дестри, все так же погруженный в раздумья. «Я поступил с вами дурно?»
«Ты поступил с нами дурно», — жестоко оборвал его Джуд Огден.
В салуне вновь воцарилась тишина, и зрители, укрывшись в своей тени, переглядывались, зная, что время почти пришло.
«Ну, — сказал Дестри, — мне было бы очень жаль думать, что я сделал кого-то в этом городе несчастным! Я бы точно не хотел об этом думать!»
Произнеся это, он отвернулся от бара, и с его губ сорвался фальшивый, неубедительный и резкий смех.
Присутствующие поморщились, и их губы искривились. Что касается Огденов, они украдкой переглянулись, как бы говоря, что именно этого они и ожидали. Затем Кларенс Огден всем корпусом повернулся к Дестри.
«Паршивая крыса!» — сказал он.
Но Дестри ничего не сделал, и даже пальцем не шевельнул!
«Тяжелое прозвище», — сказал он.
Но по мере того, как он говорил, всем слушающим внезапно стало очевидно, что он не боится! Он, трус, безымянное существо, немного отвернулся от бара так, что оказался лицом к Огденам, и когда он заговорил, его голос звучал как ласка.