Макс Брэнд – Дестри снова в седле (страница 10)
«Тяжелое прозвище», — сказал Дестри.
И голос его не был испуганным!
Это было так, будто из-за зарослей кустарника открыла огонь замаскированная батарея. Сальные лица Огденов потеряли цвет; зрители инстинктивно сбились ближе друг к другу, плечом к плечу, и выстроились в ряд.
И Дестри продолжил: «С какой стати вы меня так называете, парни?»
Огдены в свою очередь умолкли.
Они пришли в надежде обнаружить дикую кошку, у которой вырваны зубы и когти. Оказывается, сверх всяких верований, они могли ошибаться!
«Я слышу очень скверное словечко от вас обоих, — сказал Дестри. — Это прямо-таки задевает мои чувства. Вот прихожу я, прошу тихой выпивки, а тут заявляются Огдены. Храбрые люди. Большие люди. Довольно известные. Называют меня желтым скунсом, так сказать, с какой стати?»
Он улыбнулся парочке, а парочка не улыбнулась в ответ.
«Не может быть, — продолжил Дестри в той же сдержанной манере, — чтобы вы пришли сюда в поисках побитого щенка, а нашли вместо него настоящего пса?»
Его улыбка стала шире, и по мере того, как он улыбался, казалось, что фигура Дестри становится выше, его грудь расширялась, глаза ярче блестели.
«Не может быть, — сказал он, — чтобы Огдены собирались проявить себя парочкой паршивых крыс, которые не отвечают за свои слова?»
Он сделал один легкий шаг к ним, и они инстинктивно отступили перед ним.
«Не может быть, чтобы они были парочкой паршивых фальшивок, — сказал Дестри. — Не может быть, — добавил он более громким тоном, — чтобы они разгуливали по городу в образе великих людей и великих убийц, не имея духа подтвердить то, чем хотят казаться?»
Страх? У этого человека?
Белое лицо озарилось; ноздри раздулись; глаза Дестри сверкали огнем, а зрители прижались еще ближе к стене. Если теперь и было сочувствие, то не к одиночке, а к этой парочке.
Действие застыло в нерешительности, пока Кларенс Огден не завопил голосом визгливой старухи: «Я прикончу тебя, ты...»
Выкрикивая это, он дернул свой револьвер; он был мертв прямо посреди проклятия; ибо из-под полы своего пальто Дестри вытащил револьвер — длинноствольный, ярко-синий; огонь выплюнуло из его дула.
Кларенс Огден сделал неуклюжий шаг вперед.
«Я...» — начал он сдержанным тоном, словно собираясь дать объяснение, а затем медленно осел на пол безжизненной тушей.
Никто не обратил внимания на его слова в самом конце. Его брат потянулся за оружием в ту же секунду и выстрелил. Лишь на мгновение он опоздал. Меньше чем за время, необходимое для моргания глаза, второй выстрел Дестри сбил пулю из его собственного оружия, и Джуд Огден завертелся волчком и с грохотом рухнул о стену. Он все еще пытался завладеть оружием, которое выронил, распластавшись вперед, как лягушка на суше.
Дестри ударил его по голове стволом своего «Кольта» и наклонился над ним. Джуд лежал неподвижно. Его большая рука застыла на полу, казалось, вцепляясь в него так, будто ему не терпелось вырвать доску и обнажить тайну. Но все его мощное тело лежало на полу беспомощным и лишенным сил.
Дестри встал над своей жертвой.
Он сказал остолбеневшему ряду свидетелей вдоль стены: «Думаю, вы все видели, парни, что я ничего не мог поделать, чтобы предотвратить это. Я был ужасно беспомощен. Они просто-напросто настаивали на том, чтобы получить мой скальп, так сказать! Ужасно жаль!»
Он подошел к крайнему человеку в ряду, стоявшему ближе всего к двери.
«Уэнделл, Джерри Уэнделл, ты знаешь его?»
«Да», — выдохнул мужчина.
«Где он живет? Скажи мне! Я раньше слышал, да забыл!»
Ему ответили запинкой, и он направился к двери.
Добравшись до нее, он снова повернулся к остальным, окинул взглядом две неподвижные фигуры на полу и рассмеялся! До конца своих дней они не забудут звук этого смеха. Затем Дестри скрылся в ночи.
Первым среди остальных опомнился бармен — подбежав к телефону, стоявшему в конце барной стойки, он сорвал трубку.
«Один — девять — восемь, быстро, ради Бога!»
Ни один человек не шевельнулся среди оцепенелых зрителей.
Затем хозяин салуна наконец закричал:
«Это ты, Уэнделл? Это салун "Последний шанс". Слышишь? Братья Огден оба напали на Дестри в моем заведении. Они оба мертвы, я думаю, или при смерти! Он направился к твоему дому! Убирайся из города! Убирайся из города! Он притворялся. Это не прежний Дестри вернулся к нам, а дьявол, который в десять раз хуже! Уэнделл, убирайся из города!»
Глава 9
Была одна привычка трудолюбия, которой Бенджамин Дэнджерфилд придерживался всю свою жизнь, и это был подъем в ранний час. Для него весь день был больным, если он не видел, как ночь становится серой и в восточной части неба начинает распускаться розовый цвет рассвета. Солнце еще не взошло, когда он сидел за своим завтраком вместе с дочерью.
«Я еще не показал тебе мое новое пальто», — сказал он и, встав, повернулся перед ней, зажав кусочек ветчины на конце вилки у самых губ. «Как оно выглядит?»
«Очень грандиозно, — сказала Шарлотта. — До колен ты выглядишь почти так же прекрасно, как какой-нибудь игрок в покер».
Потому что под пальто на нем были обычные синие джинсы, а штанины комбинезона были заправлены в тяжелые ковбойские сапоги, которые никогда не видели прикосновения ваксы или какого-либо другого ухода, кроме щедрой смазки жиром зимой.
Мистер Дэнджерфилд снова сел.
«Как я выгляжу под столом, не имеет значения; то, как я выгляжу над ним, — вот что имеет значение».
Говоря это, он похлопал себя по галстуку и чувствительно провел кончиками пальцев по усам.
«Конечно, — сказала девушка. — Все, что удобно, то и правильно, я полагаю. Собакам под столом было бы неудобно, если бы им пришлось разгуливать туда-сюда среди брюк из сукна. Кошкам тоже».
«Предположим, — сказал отец, — что ты захотела бы пойти посидеть на изгороди загона и посмотреть на лошадь — разве нарядные брюки годились бы для этого?»
«Нет, — ответила она. — Они бы все до единого занозы посадили!»
«Или предположим, что ты устала ходить и хочешь отдохнуть, стала ли ты садиться прямо на землю в модных штанах?»
«Нет, сэр, ты бы определенно не стала».
«И все же ты смеешься надо мной одинаково, — сказал он. — Кстати о собаках, где этот пегий пес? Я его еще не видел сегодня утром».
«Он, скорее всего, у тебя в ногах на кровати, — ответила она. — Ты, должно быть, набросил на него одеяло, когда вставал».
«Полагаю, так и есть, — сказал он. — Моуз, поднимись наверх и посмотри, сыщи-ка мне эту бестолковую собаку Майора, ладно?»
Моуз исчез.
«Ты выглядишь довольно-таки жалко, — заметил мистер Дэнджерфилд. — Возьми немного этого кукурузного хлеба и передай его мне. Он холодный! Я собираюсь прикончить какого-нибудь ниггера вон там на кухне на днях, если ты не приведешь их в чувство довольно быстро!»
«Как я могу привести их в чувство? — спросила девушка. — Я увольняла этого ни на что не годного Элайджу шесть раз, а ты всегда принимаешь его обратно!»
«В этой семье, — сказал Дэнджерфилд, — ниггеров не увольняют, слава Богу!»
«Тогда не поднимай бучу из-за того, что у тебя несварение желудка. За это ты тоже можешь поблагодарить Бога!»
«Дело не в мужчинах на кухне, именно женщины там создают проблемы. Я ведь тоже уволила эту бесполезную Марию, — заявила Шарлотта, — но убей меня бог, если она не начинает завывать, как собака на луну. В прошлый раз она просидела у моей двери три часа и наградила меня кошмарами своими выкрутасами».
«Тебе следовало бы урезать им жалованье, — сказал Дэнджерфилд. — Никогда не видел ничего подобного тому, как ты разбрасываешься деньгами на этих ниггеров, никчемных бессребреников!»
«Ой, как ты заговорил! — сказала его дочь. — Какая им разница, деньги? Разве они все не продолжали работать все те годы, когда вообще ничего не получали за труд?»
«Деньги не для ниггеров, — сказал Дэнджерфилд. — Деньги и голоса не для них. Передай мне немного этой рыбы. На этом столе едва ли есть что-то пригодное для человеческих уст!»
«Ты стал чертовски привередлив, — сказала она, — с тех пор как случайно разжился парочкой грошей; я помню много таких дней, когда мы были рады иметь на завтрак просто кукурузный хлеб, без всяких яиц, ветчины, рыбы, молока и даже кофе».
«Это неправда! — сказал отец. — Никогда не было такого времени, даже когда мое состояние падало ниже некуда, чтобы у меня на столе не было кофе».
«Ага, — протянула Шарлотта. — Но в большинстве своем это была лишь повторная заварка — со второго или третьего раза и мне приходилось ароматизировать его патокой, чтобы он хоть капельку напоминал что-то съедобное!»
«У тебя характер, — сказал ее отец, — как горсть канцелярских кнопок. У тебя природная сладость клубка колючей проволоки, Чарли. Я больше не собираюсь с тобой разговаривать сегодня утром».
«Я тебя об этом и не просила», — сказала она.
«Почему бы тебе тогда не пойти своей дорогой и не позволить мне закончить завтрак?»