Макс Брэнд – Дестри снова в седле (страница 11)
«Потому что тогда мне не с кем будет возиться, кроме ниггеров», — ответила она, подперев подбородок рукой.
«Чарли, если ты собираешься так из-за этого падать духом, почему бы тебе не пойти и не принять его обратно?»
«Там нечего принимать обратно, — сказала она. — Он всего лишь горстка пузырей».
«Тогда из-за чего ты так сильно скорбишь?» — спросил он.
«Потому что я потеряла своего мужчину, — сказала она, — и вернулся лишь его призрак».
«Ты сейчас же устроишься с другим, — сказал он. — У тебя никогда не было проблем с тем, чтобы собирать вокруг себя молодых назойливых поклонников. Вот эти парни помогли мне пригнать и удержать стадо свиней, стадо крупного рогатого скота и целый поезд яблок и прочего; они выпили столько моего виски, что хватило бы оросить тысячу акров кукурузы; и все потому, что ты почти наполовину так же хороша собой, какой была твоя мать, Чарли».
«Спасибо, — сказала она. — Ты хочешь видеть меня связанной узами одного из этих браков "люби-меня-мало-люби-меня-долго". Но дело в том, что я не собираюсь выходить замуж, никогда».
«Если ты не собираешься заводить мужа, — сказал он, — тебе следовало бы обзавестись хоть какими-то правилами грамматики; послушав, как ты разговариваешь, можно подумать, что ты никогда не ходила в школу!»
«Я наряжаю свою речь лишь раз в неделю, — сказала она, — а все остальное время я предпочитаю ходить в удобном виде и позволять произношению заботиться о себе самом. Какая разница прилагательному, если его используют вместо наречия? Слову от этого не больно; мне так проще; ниггеры понимают меня лучше, и все вокруг счастливы».
«Однако я видел, как молодой Честер Бенг странно поглядывал на некоторые твои выражения», — заметил Дэнджерфилд.
«Молодой Честер Бент, — усмехнулась она, — не обратил бы внимания даже на язык рыжего команча, если бы у того были деньги Дэнджерфилдов».
«Вот опять, — сказал он, — приписываешь низкие мотивы высоким помыслам! Этот парень в полном порядке!»
«Да? — переспросила она. — Кто это идет через поле?»
«Мне все равно, кто это, — сказал ее отец. — Я хочу сказать, что Честер Бент — пожалуй, лучший...»
«Это кто-то, кто пытается что-то поймать или пытается сделать так, чтобы его не поймали», — сказала Шарлотта.
Ее отец наклонился, чтобы посмотреть через просвет в деревьях, окружавших ранчо, и увидел на холме всадника, погонявшего лошадь настолько уставшую, что ее голова покачивалась, как поплавок на бурной воде.
«Он оглядывается назад, — заметила девушка, — и дело в том, что он чертовски испуган. Он несется сюда, как суслик, удирающий в норку».
«Кто это?» — спросил Дэнджерфилд. — «Какой-то парень из города, — ответила она, — потому что ни один стоящий ковбой никогда не ездил так боком».
«А вот Харрисон Дестри определенно умел укрощать лошадь», — заметил ее отец.
Всадник скрылся за деревьями, но почти сразу же у кухонной двери появилась взволнованная негритянка, говорящая: «Тут молодой джентльмен, который очень сильно хочет видеть вас, полковник Дэнджерфилд!»
Это было его семейное прозвище; это было прозвище, которое распространялось повсюду теперь, когда он мог давать деньги взаймы, вместо того чтобы «занимать» их.
У него не было возможности пригласить незнакомца войти и разделить гостеприимство его дома, так как этот человек в тот же миг появился, оттеснив плечом толстую кухарку. Он был весь в пыли. Пыль густо лежала в складках его рукавов и на плечах. Его шляпа была снята, а волосы растрепаны в крысиное гнездо; он шел, покачиваясь от истощения; его лицо было осунувшимся, а глаза ввалились. И все же это было красивое лицо; некоторые говорили, что он был самым привлекательным парнем во всей округе, ибо это был Джерри Уэнделл.
Он рухнул на стул, задыхаясь: «Заприте двери, полковник! Он не в трех прыжках позади меня! Он жаждет убийства! Он уже убил двух человек этой ночью. Он преследовал меня по пятам через холмы. Я сделал полный круг вокруг Уэма, и он гнался за мной каждую минуту!»
«Запри двери и окна, Чарли, — сказал полковник с невозмутимостью. — Подай мне еще тот дробовик. Я зарядил его заново картечью вчера. Сколько их там, Джерри, и кто они, и что, черт побери, они имеют в виду, преследуя тебя прямо на моем ранчо? Тут нечего бояться. Мои ниггеры будут сражаться за меня. Сколько их там всё же? Чарли, подними тревогу...»
«Там только один, — сказал Джерри Уэнделл. — Только один, но он — дьявол. Я не стыжусь того, что бежал! Вы же знаете, кто это! Вы, должно быть, слышали!»
«Ничего!»
«Это Гарри Дестри бушует на свободе!»
Дробовик с грохотом упал на пол из рук девушки.
Джерри Уэнделл, чьи глаза безумно метались по окнам, вжался в самый темный угол комнаты, продолжая говорить, причем его голос дрожал так же сильно, как и тело:
«Это все было притворством! Понимаете? Притворялся, будто боится! О, какими же дураками мы были, думая, что Дестри вообще чего-то может бояться! Он хотел заманить нас всех в ловушку — каждого человека, который заседал в том жюри присяжных — о боже, как я жалею, что никогда не видел зал суда и не слушал того судью! Он убьет судью. Я надеюсь, он убьет судью».
«Возьми себя в руки, — медленно произнес Дэнджерфилд. — Я видел, как Дестри вел себя как желтая собака с поджатым под себя трусливым хвостом, а ты говоришь мне, что он бушует?»
«Вот именно! Он ждал, пока все мы вернемся в город. Затем он поймал Огденов в "Последнем шансе". Он — он — убил их обоих. Он убил их обоих!»
Дэнджерфилд шагнул ближе к нему.
«Убийство?» — спросил он.
«Убийство? А что же еще? Что же еще? — завопил Джерри Уэнделл. — Что это еще такое, когда такой убийца, как он, начинает преследовать обычного человека, вроде меня? Убийство, убийство, говорю я вам! И он не остановится, пока не доберется до меня здесь и не зарежет меня у вас на глазах в вашем собственном доме!»
Глава 10
Стыд, в конце концов, — человеческое изобретение; животные не знают о нем ни малейшего толка. Слон не испытывает стыда, когда бежит от мыши, а лев убегает от носорога без угрызений совести, ибо стыд был неведом до тех пор, пока человек не создал его из цельного полотна своего желания быть подобным богу, хотя сами боги были далеки от таких мелких предрассудков на солнечном Олимпе. Бедный Джерри Уэнделл в своем пароксизме совершенно забыл то, кем он должен быть; пятьдесят тысяч лет унаследованного достоинства были вытрясены из него, и он вел себя так, как мог бы повести себя пещерный человек, если бы медведь ломал баррикаду у входа в жилище, а наконечники всех копий внутри были сломаны.
Каждую минуту он вздрагивал, его зрачки расширялись, когда он смотрел на двери или окна. Он не замечал презрения Дэнджерфилдов, которое они прикрывали так хорошо, как только могли, под видом доброго участия.
«У тебя есть человек у этой двери?» — спросил Джерри. — «И у этой?»
«Да».
«И у этой?»
«Та ведет вниз в подвал. Он не попытается прийти с той стороны».
«Что бы вы ни делали, он будет здесь!» — сказал Уэнделл, заламывая руки. — «Я ведь тоже думал, что смогу остановить его; у меня было вовремя получено сообщение из салуна; я расставил трех хороших людей; я звонил по телефону через дорогу за дополнительной помощью, и тут я услышал шаг на лестнице — шаг на лестнице...»
Воспоминание задушило его.
«Я побежал к черной лестнице и соскочил вниз. Я запер кухонную дверь, когда выходил. Я промчался через сад и перепрыгнул через забор на улицу, и когда я прыгнул, я оглянулся и увидел, как тень проскользнула в кухонное окно.
Затем я нашел на улице лошадь. Я не стал останавливаться и спрашивать, чья она. Я запрыгнул в седло, благодаря Бога, и помчался к огням посреди города.
Но он настигал меня. Мне пришлось срезать путь по боковому переулку. Он шел по моим следам на низкорослом мустанге.
Я выбрался из города. К счастью, моя лошадь умела прыгать. Я перебросил ее через заборы и выскочил на поля. Тогда позади меня уже не было видно никаких следов, и в конце концов я решил сделать круг и вернуться в Уэм.
Потом я снова увидел его, переваливающего через холм — лишь проблеск его очертаний на фоне звезд — и он висит у меня на хвосте с тех пор — с тех пор! Он...»
«Садись завтракать», — призвал Дэнджерфилд. — «Кукурузный хлеб еще теплый. Ты выглядишь — голодным!»
«Завтрак?» — произнес тот. И истерически рассмеялся. — «Завтрак!» — повторил он. — «В такое-то время! Ну, а почему бы и нет?»
Он позволил усадить себя за стол, но его руки ужасно дрожали, когда он попытался поесть. Его душа и нервы находились в таком же страшном беспорядке, как и его одежда; волосы дико торчали дыбом; галстук съехал под одно ухо; короче говоря, никто бы не принял его за того Красавчика Джерри, который разбивал сердца в Уэме на протяжении многих дней.
Он пролил половину кофе на свое пальто и на скатерть, но остальное ему удалось протолкнуть в горло, и его взгляд стал немного менее безумным. Тут же погребенная совесть снова ожила. Он ухватился за галстук и поправил его; сделал движение рукой по волосам и впервые заметил опущенный взгляд девушки.
Он мог прочесть в нем многое из того, что было выбито из его испуганного мозга за все время его бегства. Остракизм и насмешки будут преследовать его до конца его дней, если только он действительно не встретится с Гарри Дестри лицом к лицу, с оружием в руках. И этого, как он знал, он сделать не смел. Жестокие ковбои и острословы города никогда не положат конец этой истории; они будут рассказывать об безумной скачке Джерри Уэнделла до скончания веков!