Макарий Щербаков – Ренс уехал (страница 23)

– Я не считаю себя причастной напрямую. К тому же считаю, что должна помогать людям и не важно, каким образом.

– По-моему, ты сама себя запутала. – Я не уверен, что хотел сказать именно это, и лишь оформил в слова возмущение.

– Я хочу помочь вам и им, это всё. Ренс, ты стал слишком подозрителен.

– У меня появилась ответственность. И моя «подозрительность» помогает мне не обращать внимания на всяких идиотов и не скатываться в беспочвенные подозрения и теории. – Конечно же, я слукавил: именно беспочвенными подозрениями и теориями я и занимаюсь последние пару недель.

– Ты не о том думаешь. Важно лишь то, что я хочу помочь и предлагаю решение. Давай попробуем, пожалуйста.

Я встаю из-за стола и иду к окну. Помимо соседнего здания, видно серое небо и кусок города с машинами. Что-то в этой истории не клеится. С чего вдруг Жаклин из-за пары пустых жалоб выдумывать целый реабилитационный центр? Но, может быть, и правда я стал слишком подозрителен – все эти пустые разговоры вокруг совсем меня доконали, а это станет шагом вперёд. Почему я так враждебен к ней? Мы действительно ничего не потеряем, в худшем случае отдадим деньги на благотворительность. Жаклин хоть и не умеет читать мысли, но прекрасно знает, о чём я сейчас думаю, поэтому молча ждёт. Через минуту я возвращаюсь к столу и продолжаю:

– У тебя есть план? Ты же понимаешь, мне нужно что-то показать партнёрам.

– Конечно, вот, – она достаёт из кожаной папки стопку бумаг с таблицами и расчётами.

– И… что тут? Парикмахерскую открываешь?

– Тут изученные мной люди. Опросы и их личные дела. Некоторые аналогии и намётки по поводу терапии. Пока что я предлагаю когнитивно-поведенческую, экспозиционную и за счёт изменения их образа жизни – нужно создать наиболее благоприятные условия, чтобы это не выглядело как психиатрическая больница. Возможно, какая-то профессиональная практика для тех, чей образ жизни предполагает работу или хобби. Всё остальное – это информация о том, как нужно оборудовать эти центры, варианты расположения и расчёты по инвестициям.

– Инвестициями это сложно назвать, – качаю я головой, пытаясь разобраться в бесчисленных таблицах.

– Поначалу да. Но кто знает, вдруг мы решим вашу проблему и получится принимать платных пациентов? Пока об этом рано думать, но исключать совсем я бы тоже не стала.

– Четыре тысячи в месяц на человека. Кажется, я сам себе обхожусь дешевле. Эта сумма включает все расходы на проживание и уход, в том числе на обслуживающий персонал? – В таблицах я дошёл до финансовой части.

– Да, я для ясности свела всё к общей сумме, но по ходу дела мы ещё с этим разберёмся. Из-за индивидуального подхода суммы на каждого будут разниться. Возможно, получится договориться о льготной аренде. Многие больницы находятся в плачевном состоянии, и местные власти хотят их восстановить, готовы содействовать.

– Понятно. – Я складываю всё обратно в папку и кладу перед собой на стол, прижав ладонью. – И ты будешь этим заниматься одна?

– Нет, не одна. Кое-кто из моих студентов согласился помочь. Надеюсь, ты тоже не останешься в стороне.

– В роли твоего студента?

– Ренс.

– Ты многим про это рассказала? Не боишься журналистов?

– Нет. Я говорю только то, что нужно. Всё самое важное находится в этой папке, и о ней знаем только мы.

– Знаешь, им достаточно лишь намёка… – качаю я головой. Но эти комментарии уже формальны, Жаклин поняла, что ей удалось меня убедить.

– Я понимаю, я не дура, Ренс. Есть ещё одна проблема. У нас нет для этих людей основной, направленной терапии.

– Ты же мне назвала что-то.

– Это не основная, это поддерживающая. Она нацелена на то, чтобы снять тревожные состояния и среда, в которой они живут, не ускоряла процесс их разрушения. И так как мы до сих пор не знаем причин, почему у одних препарат срабатывает как надо, а у других даёт такой эффект, мы не знаем, как направленно лечить, понимаешь?

– А какой эффект?

– В папке всё есть, изучи.

– Джеки, пойми…

Я сажусь глубже в кресло и задумываюсь, смотрю сквозь неё, в окно в дальней стене, а через него – на окно в соседнем здании. Интересно, как бы себя повёл мой двойник, что бы он ответил сейчас? Я мысленно приближаюсь к этому окну так близко, что уже будто вишу между зданиями, заглядываю внутрь и вижу второго себя сидящим за столом с точно такой же папкой. И ровно в этот момент, когда я нахожусь в метре от окна, прямо передо мной опускаются жалюзи.

– Ты в порядке? – Жаклин пытается поймать фокус в моих глазах.

– Да. Пойми, ты пришла сюда, имея некоторое мнение на этот счёт. У тебя есть пациенты, и ты бывала в разных местах, но…

– Что, в чём сомнения?

– Помимо того, что мы не знаем, как лечить это, мы даже не знаем… Когда я говорил, что мы скомпрометируем себя, я имел в виду, что я не уверен, что всему виной препарат. Понимаешь? Всё, что ты говоришь, и это, – я ласково глажу папку, – очень важно и действительно может помочь, но только при одном условии – пациенты действительно будут «нашими», понимаешь? Иначе мы потратим деньги на то, чтобы вконец опозориться.

– Люди, которых я изучила, больны. По-настоящему. Все они принимали ERA. Я это знаю точно. Динамика их болезни абсолютно нетипична, понимаешь? Это нечто новое, не связанное ни с депрессиями, ни с наркотиками.

– Я тебе верю. Мало того, скажу честно – я сам в глубине души осознаю, что препарат способен на нечто большее, чем просто «улучшать» воспоминания.

– Вы обсуждали это с Брайаном?

– Да, но ты знаешь его, он не любит говорить о последствиях. Я не давлю на него и не хочу лишний раз разжигать его фантазию.

– Бережёшь его?

– Не совсем. Вся его энергия направлена в одну сторону – изобретать. И иногда у него едет крыша. Не уверен, что сейчас нам это нужно.

– Согласна. – Жаклин произнесла это как-то неуверенно, поправила волосы и снова оглядела кабинет.

– Спасибо, что веришь в меня, и за твоё предложение. Мне надо хорошенько всё обдумать, понять, как это презентовать остальным.

– Главное, что я убедила тебя. Мне ведь удалось?

– Скорее да, чем нет. – Я не стал рассказывать Жаклин про конфликты и кризис управления, но, кажется, она и так поняла: с интуицией у неё всё в порядке.

– Мне приятно видеть, что в чём-то ты не изменился. – Сказав это, она встаёт и подходит к двери.

Я выпускаю её, прощаюсь и провожаю взглядом между рядами офисных столов до самого лифта. В чём конкретно я не изменился, я не понял.

Я попросил Надю назначить совещание на вечер, а сам пошёл изучать содержимое чёрной папки. Читая истории болезней, я по частям начал собирать общую картину и осознавать серьёзность ситуации. Брайану я решил рассказать об этом позже.

…Как ни странно, мне всё же удалось убедить партнёров в значимости проекта Жаклин. Понимаю, что в этом согласии есть доля снисходительности, но сейчас эмоциональная составляющая не так важна. И это тоже можно отпраздновать.

8. Автобус

На следующий день я принялся разбирать коробку с фотоальбомами. Захотел найти что-то связанное с детством и домом на Юге. Эту коробку в числе остальных я привёз в офис во время переезда из старой квартиры, и она оставалась нетронутой, пока из других я доставал нужное. Я специально храню старые фотографии тут, на работе, – таково было условие переезда в новый дом – никаких ассоциаций с прошлым.

Как обычно бывает при просмотре старых фото, я увлёкся, и у меня в руках уже четвёртый альбом – последние классы школы, общие фото, я заправляю футболку в красные шерстяные брюки, все мы одинаковые, как амиши. Интересно, почему я сейчас ни с кем не общаюсь? Будто я не знаю ответ, – одноклассники и тогда не особо были мне интересны. Из рассказов мамы я узнал о судьбе некоторых. Вот, например, мой товарищ Йос ван ден Бринк. Спокойный парень, стал неплохим инженером, строит дамбы. Первые несколько лет после школы мы общались. Придурок Роми де Врис – мог только заниматься спортом и пинать меня и остальных слабаков. Скорее всего, сейчас тренирует детей в бесплатной секции или спился. Старина Франк любил науку, как и я, но мы с ним не сошлись характерами: я считал его слишком отбитым парнем. Потом я познакомился с Кочем, и Франк стал казаться безобидным ботаником по сравнению с ним. А это Николет с нелепой стрижкой. Чёрт, никогда не обращал внимания, какая она кудрявая и щекастая. Сейчас она кажется очень даже симпатичной. История о ней ограничивается лишь тем, что она рано вышла замуж. Ещё бы, с такими-то щеками. Мартин Мейер работает в нашем офисном здании на восьмом этаже. Кажется, фирма занимается удобрениями. Никогда не видел его на парковке – скорее всего, живёт рядом и ходит пешком. Рик. Можно было предположить, что его постигнет та же участь, что и Роми: они вместе занимались спортом, помимо нашей секции, но я уже тогда понимал – Рик Берендс не так прост. Кто тут ещё? Франсин тоже строит мосты и осушает земли. Эмбер Стивенс – она любила театры и… Эмбер? Не может быть. Это же была Эмбер, там, у моего дома! Я рассматриваю её фотографию ближе, но не понимаю зачем – я и так точно знаю, что это она. Минутка ностальгии прервалась. Я вытаскиваю фотографию из альбома, будто блеск целлофана мешает мне лучше её разглядеть, остальные фотографии небрежно собираю и кидаю обратно в коробку, отпихиваю ту в угол. Я не могу оторвать взгляд от снимка, на ощупь добираюсь до кресла, держа фотографию кончиками пальцев, как ценный древний документ.