Макарий Щербаков – Ренс уехал (страница 25)

– Они хорошая семья!

– Я не сомневаюсь, но при чём тут я?

– Так у них можно пожить, зачем платить? Сейчас несезон, и они могут вам выделить комнатку. А то что вы там в этой гостинице будете есть? К тому же совсем один. – Говоря это, она начинает немного привставать со стула, будто поток информации в ней твердеет и требует более прямого пути из недр тела.

– Я не хочу никого беспокоить, я чужой человек, не стоит за меня переживать.

– Как «чужой»? Мне не чужой, – Надя смотрит мне прямо в глаза.

– Закажи гостиницу, хорошо? Пожалуйста. – Я кладу руку ей на плечо и усаживаю обратно. – Я обязательно навещу твоих родственников в следующий раз, летом. Хорошо? – Делать этого я, конечно, не собираюсь, но только так можно это закончить.

– Как скажете, вы тут босс.

Надя ловко поворачивается на стуле и лезет в ящик за справочником, поглядывая на меня, – стою ли я до сих пор рядом. Отыскав нужное в справочнике, Надя тянется к телефонной трубке. На правой руке на безымянном пальце у неё большое серебряное потемневшее кольцо с коричневым камнем. Если Надя нервничает или изображает, что взволнована, она натирает камень кончиками пальцев, смешно выпрямляет спину и поправляет блузку. К слову, нервничает она постоянно. Она любит все женские аксессуары – шарфы, простые и роскошные украшения: объёмные бусы, обычные бусы, брошки и прочую мелкую чепуху. Красит ногти всегда в один и тот же вишнёвый цвет, аккуратна и пахнет чистотой вперемешку с неизвестным мне подростковым парфюмом. Она не толстая, но ни мышц, ни костей в её теле я не замечал, – всё такое равномерно мягкое, как у выдры или сурка. Надя среднего роста или чуть выше, округлые черты лица, тяжёлый подбородок и мягкая улыбка – губы всегда сомкнуты, и за ними прячутся крупные белые зубы и мощная верхняя десна. Видимо, она этого стесняется. Волосы, густые, светло-золотистые, отливающие рыжиной, она заплетает в толстую косу или укладывает в объёмный пучок. В целом мне нравится её стиль – нордическая внешность и южный характер. Летом под ретушью пудры я замечал у неё веснушки на носу, что на фоне вездесущей серости и бледных рож выглядело весьма свежо. Как секретарша Надя исполнительна, дотошна и находчива, но иногда нервирует суетой и вопросами про личную жизнь, здоровье и питание. В её жизни присутствует культ родственных отношений и завтрака. Сама она одинока, насколько я могу судить. Пару раз пьяный даже хотел пригласить её куда-нибудь, но сдерживался. Добиться от неё педантичности с графиком не удалось – часто она приходит позже или исчезает посреди рабочего дня. Когда я пытаюсь выяснить, в чём дело, она с экспрессией рассказывает, много и громко, иногда переходя на шёпот, приближаясь ко мне слишком близко, или, наоборот, уходит в другое помещение и кричит оттуда, как было сегодня. По её интонации не всегда можно сказать с уверенностью, в каком она настроении и кто из нас секретарша. В итоге я успокаиваю себя тем, что, когда она мне нужна, она всегда рядом. Надя не любит, когда я прихожу на работу в выходные или остаюсь позже неё. В такие моменты она иногда звонит мне и проверяет. По всей видимости, это связано с тем, что я перестаю быть под её чутким контролем и наверняка плохо питаюсь. Она дочь каких-то советских эмигрантов из Восточного Берлина, но как и зачем она попала сюда, я до сих пор не выяснил. В Советском Союзе, насколько я знаю, она ни разу не была, так что происхождение её экзотических манер для меня загадка. Однажды я поймал себя на мысли, что стесняюсь пить и курить при ней, и в острые моменты предлагаю ей отправиться на обед или за чем-нибудь в магазин, как было сегодня. Партнёры раньше посмеивались над нашими отношениями с Надей, но, оценив её преимущества, заткнулись. Их секретарши скучны и не отличаются ни изобретательностью, ни экзотичностью, ни уж тем более таким знанием фольклора и астрологии. Правда, знакомство Джейн с Надей выглядело будто знакомство невесты с родителями. Я до последнего момента оттягивал этот момент. В результате Джейн стало так интересно, почему я не приглашаю её на работу, что однажды она сама внезапно появилась и познакомилась, с кем хотела. После того как я ей всё объяснил, она очень долго смеялась и ещё полгода припоминала мне, что я прятал её от «красотки-секретарши». А ещё забавно, что иногда Надя сама решает, кого пускать ко мне в кабинет. Например, если с партнёрами мы долго ругаемся в переговорной и Надя понимает суть конфликта, подслушивая сквозь тонкие стены, то остаток дня никто из участников конфликта ко мне не заходит. Как выяснилось позже – Надя им запрещает.

Вечером я таки забрал цветы домой. Не знаю почему, но мне хотелось поддержать фантазию о загадочной женщине, для которой они предназначались. Некоторые подобные игры меня занимают, и что-то внутри требует подчинения и продолжения.

Я уже забыл, насколько длительными бывают поездки, и в особенности перелёты. Пока я проходил регистрацию и паспортный контроль, началась активная фаза аэрофобии, я видел вокруг знаки, и мои скулы сводило. Два часа, проведённые в аэропорту, утомили, и при объявлении рейса я в числе первых втиснулся в очередь на посадку. Меня встретили добродушные темноволосые стюардессы в красной форме, забавно имитирующие приветствие на неизвестном им языке. Я прекрасно знаю природу своих страхов, но в какой-то момент смирился с тем, что никакие логические объяснения не смогут пересилить простое биологическое нежелание болтаться в воздухе – среде совершенно неестественной ни для кого, кроме птиц и насекомых.

В самолёте свежо, но чувствуются нотки табачного дыма после предыдущего полёта. Я никогда не курю в самолётах – не люблю хлопоты с сигаретами в закрытых пространствах. Алкоголь в самолёте я тоже не люблю, так как употребление спиртного ассоциируется с отдыхом, а тут уж совершенно не до этого. В общем, не люблю я летать и, сидя в самолёте, направляющемся в одну сторону, уже беспокоюсь за перелёт в обратную.

Мы разгоняемся и взлетаем. Я крепко держусь за подлокотники и упираюсь коленями в кресло спереди, от напряжения меня трясёт, но, кажется, это незаметно в общей тряске. Внутренним усилием я расслабляю ушные перепонки так, чтобы слышать всё вокруг. Звуков при взлёте великое множество, все они знакомы, тем не менее всегда пугают, я вслушиваюсь так внимательно, что ощущаю связь между звуком, вибрацией и манёврами, пытаюсь понять, достаточно ли синхронно работают шасси, в какой именно момент закрываются люки. Любой наклон, подъём самолёта сопровождается усилием по сжатию подлокотников и попытками наклоном тела выровнять самолёт. Вряд ли я делал что-то глупее в своей жизни. Зачем этот бесконечный писк и лампочки? Может ли пилот вдруг сойти с ума? Люди сходят с ума вот так просто, внезапно? Что в таком случае сможет предпринять команда? Моя вот ни хрена не может.

Самолёт прорывается сквозь слой серых облаков в голубое пространство и выравнивается, медленно сворачивая на нужный курс. Облака под нами становятся единой плотной ровной скатертью, и на них, как на большом столе, лежит солнце, прицельным светом освещая салон. Несколько минут мы летим в закатном полумраке, с резкими тенями в форме голов и подголовников на белой обшивке салона. Тени плывут в сторону кабины пилота и там исчезают. Слышатся удары пластиковых шторок. Самолёт набрал эшелон, повернулся хвостом к солнцу, и после характерного сигнала зазвучали щелчки ремней и чирканья зажигалок. Я немного расслабился. Кто-то встал и принялся копошиться в сумках, разворачивать газеты, шурша ими. Неужели нельзя посидеть полтора часа спокойно? Зачем вам новости земли, пока вы в воздухе?

Рядом со мной сидит седой мужчина с чёрными густыми бровями, похожий то ли на араба, то ли на турка. Он посматривает в моё окно. Заметив, как сильно я сжимаю общий подлокотник, решает завести разговор. Предположение о его национальности подтвердилось заметным акцентом.

– Тоже не любите летать? – он немного наклоняется ко мне и смотрит поверх очков.

– Не представляю, что тут можно любить.

– А представьте, каково космонавтам.

– Они хотя бы не делают вид, что это нормально. Да и вообще, кажется, у них со смертью свои отношения.

– Это точно, – он отстраняется обратно, но тут же дёргается и поднимает указательный палец: – На миллион полётов всего полтора несчастных случая! Это я про самолёты.

– Смотрю, вы изучили вопрос. Но я никогда не любил статистику. Она бесполезна для тех, кто находится в этом одном с половиной самолёте.

– Тоже верно.

Изначально я сидел потеснившись, так как мужчина полноват, но теперь вдобавок он поставил руку на подлокотник и занимает ещё больше места. Я не против, но пришлось сдвинуться к окну.

– Раз уж это так безопасно, – продолжил он, – почему не придумать какую-нибудь штуку, например наркоз? Сразу после регистрации ложишься на кушетку в уютной комнате, тебя насыщают сладковатым газом – и вот ты уже просыпаешься на такой же кушетке, только красно-синего цвета, прилетевший и отдохнувший.

– Или не просыпаешься. – Мне понравилось словосочетание «тебя насыщают».

– Даже если и так, лучше умереть спокойно, чем в панике и тщетной борьбе за жизнь.

– Можно вусмерть напиться и быть в похожем состоянии.