Макарий Щербаков – Ренс уехал (страница 26)

– Это вреднее и сложнее спланировать. Хотя, несомненно, приятнее.

– А если сон не позволит вам принять нужное решение во время полёта, и вы не спасётесь, в то время как все будут спасаться? Вряд ли вас кто-то вытащит на себе в такой суматохе. Вообще, я бы не справился с мыслью о том, что я тут на диванчике, возможно, вижу всё в последний раз.

– Да, есть в этой отсрочке смерти нечто зловещее, как в ящике с тем котом, помните?

Мы пролетаем над германским лесным массивом, и я вспоминаю про загадочные поставки в Дортмунд. Всё-таки нужно туда съездить. Вдруг этот кот уже мёртв? Разговор немного отвлекает от тревожности полёта, и я продолжаю:

– Да, только кот был единственным наблюдателем и мог констатировать факт своей жизни или смерти чуть раньше тех, кто снаружи ящика. Ну как мог – по-кошачьи. К тому же смерть его наступит только в том случае, если он произведёт внутри ящика определённое действие. Мы же совершенно беспомощны.

– Я про то, что, будучи наблюдаемым на радарах другими (котами) – сторонними наблюдателями, мы как бы находимся в суперпозиции, не живы и не мертвы до тех пор, пока не ступим на матушку-землю. Ведь только там наша естественная среда и только там мы сможем оценить, насколько живы. И в отличие от ситуации с субатомными частицами роль наблюдателя тут совершенно не имеет значения.

– Это и порождает страх. А ещё осознание того, насколько может быть бесполезно твоё тело. Схоже с тем, когда не умеешь плавать, – тело двигается, но толку никакого. – Он уже был готов как-то отреагировать на это, но я решил добавить: – Полёт на самолёте – это своего рода крах культа тела, культа, который возник из-за нашей привычки делать с помощью тела всё. – Мысль не моя, и можно догадаться чья: решил опробовать слова Джейн на других людях.

– Интересно. Уверен, в будущем появится терапия, целью которой будет изжить одержимость пассивным контролем.

– Тоже боитесь летать?

– Испытываю неконтролируемую тревогу, мандраж, но у меня есть пара приёмчиков. Могу поделиться.

– Помимо веселящего газа?

– Да, – добродушно усмехнувшись, он выпрямляется, ставит обе ладони рёбрами на подлокотники. – Для начала я пытаюсь работать с неестественностью среды. Вот, например, тряска. Вы же не боитесь ездить на автобусах?

– На автобусах? – зачем-то уточняю я. – Значительно меньше, чем на самолётах.

– Ага. Но трясёт в них сильнее, согласитесь. И ваша нелюбимая статистика говорит о том, что автобусы намного опаснее самолётов. Вы про это наверняка слышали.

– Ещё бы, – я качаю головой, ожидая кульминации.

– Это из-за иллюзии, будто вы контролируете ситуацию, – едете по земле и в любой момент сможете уйти по ней от опасности. Вы смотрите в окно, на дорогу перед водителем, следите за ним, за машинами вокруг – и всё это дарит вам иллюзию контроля. Так вот, я принял это и теперь представляю, что самолёт – это автобус и мы едем по дороге. А если представить, что сидишь за рулём, то вообще прекрасно, ведь тряска – естественный спутник любой, даже ровной дороги.

– Спасибо, теперь я боюсь ездить на автобусах.

– Да ну, что вы.

– Ладно, звучит весьма очевидно, – я отвечаю вежливо, но скептически. Опять эти представлялки.

– А вы попробуйте. Также можно представить, будто вы плывёте на моторной лодке. Это, скажем так, более релевантно.

– Да, но дело не только в контроле. Если у автобуса что-то откажет, он с высокой вероятностью не взорвётся прямо на ходу, словно наполненный гелием цеппелин. Он остановится и будет стоять. На земле. То же самое и с лодкой – даже если она начнёт тонуть, можно запрыгнуть на дельфина и спастись. Самолёт может либо лететь, либо падать. Второе нам не подходит.

Наши мрачные разговоры привлекают внимание женщины в соседнем ряду. До этого она лишь угрюмо поглядывала на нас, как бы пытаясь понять, кто именно говорит все эти циничные вещи, но теперь решается высказаться.

– Простите! – вытягивается она к моему собеседнику через проход. – Вы не могли бы эти темы оставить на потом? Всё-таки прямо сейчас мы летим в самолёте и не всем интересны ваши разговоры про аварии и смерть.

Не дождавшись ответа, она принимает прежнее положение и отворачивается. Она явно долго планировала эту реплику, и всё, что ей требовалось, – высказаться. Так обычно делают люди, испытывающие в общественных местах безличное напряжение в отношении того, кто, по их субъективному мнению, ведёт себя неподобающе. Кто-то из присутствующих, даже если ему всё равно, должен высказаться, и эта задача падает на плечи того, кто ближе всех. Сняв с себя возложенный обществом крест, женщина забывает про нас.

Выслушав даму, мой сосед поворачивается ко мне с физиономией нашкодившего школьника и продолжает:

– Так вот. – Он пододвигается ближе и немного понижает голос: – В целом так и есть. Но в данном случае мы обмануты чувством свободы выбора. Самолёт может либо лететь, либо не лететь, это так. Но вероятность того, что автобус во время движения врежется в другой автобус или у него оторвётся колесо и он полетит в пропасть, намного выше, чем вероятность любой поломки, даже незначительной, в самолёте.

– Но доля вероятности всё же есть?

– Есть, но сама вероятность крайне мала.

Мы немного подскакиваем в креслах, стюардессы торопливо катят свои столики к концу прохода, а пилот объявляет о зоне турбулентности. Я цепляюсь за подлокотники и напрягаюсь. Кровь отливает от лица, я гипнотизирую кресло спереди, но мужчина спокойно продолжает:

– Вот этого вообще можете не бояться. Я бывал на авиаконструкторском предприятии, и там производили испытания этих самых самолётов – гнули их в разные стороны, роняли с высоты и всячески издевались. Нагрузки любой турбулентности – смех по сравнению с тем, какая прочность заложена. Очень советую сходить туда на экскурсию, многие страхи пропадают.

– Меня удивляет даже не мой страх, а то, почему не все этот страх испытывают. Взять, например, эту женщину, – я аккуратно показываю пальцем в сторону выразившей возмущение дамы. – Её больше беспокоят наши слова про смерть, чем реальная возможность умереть.

– Судя по всему, у вас неплохая фантазия. Вы, в отличие от многих тут, способны представить, что́ с вами может произойти в случае аварии.

– Каждый вариант лучше другого.

– Вот. А им фантазия жить не мешает. – Мужчина снова добродушно смеётся. – Мы почти прилетели. Видите, болтать весь полёт – тоже неплохой способ отвлечься.

– Не всегда попадается интересный собеседник.

– Взаимно. Как вас зовут?

– Я Ренс.

– Гассан Сааб, – вытаскивает из тесноты правую руку и жмёт мою. – Чем занимаетесь, Ренс?

– У нас небольшое… – Я на секунду задумываюсь. В свете последних событий, возможно, неплохо бы сохранять конфиденциальность. – Химическое производство. Пищевые добавки.

– А, понимаю. Это популярное сейчас направление. Все хотят выздороветь, даже если не больны. Так?

– Вроде того. А вы?

– Я учёный. Физик. Ездил к коллегам в Германию, затем на симпозиум по макромолекулам в Гаагу и теперь лечу домой. А вы тоже по делам или на отдых? Там сейчас не очень безопасно из-за землетрясений, да и погодка…

– Скорее по делам. На выходные.

Как только я решаю рассказать про ситуацию с домом и, возможно, посоветоваться, самолёт начинает активно снижаться, и я чувствую неприятные перепады давления, переходящие в секундные спазмы паники. В целом разговор можно заканчивать. Я вжимаюсь обратно в сиденье и следующие десять минут терплю манёвры. Темнеет, я вижу полоску с огнями, и самолёт тут же наклоняется в её сторону, заходя на последний разворот. Земля и дома рядом с ней приближаются, и наконец момент заветного контакта. Я набираю побольше воздуха в лёгкие, откидываю голову и чувствую облегчение. Мой собеседник замечает:

– Интересно, что с самолётом сразу после приземления может произойти много интересных аварий. Всё-таки скорость ещё высока. Но это почему-то уже никого не беспокоит. Все рады, что оказались на земле.

– Ведь теперь это просто автобус.

– Теперь это автобус, так точно, – повторяет физик более утвердительно.

У него всего одна сумка, и та стоит в ногах. Мы прощаемся, и он торопливо выходит из самолёта.

9. «Аргентина»

Уже восемь, и заметно стемнело. Отель, который забронировала Надя, называется «Аргентина». Уточняю у таксиста, правильно ли я понял. Меня без каких-либо разговоров сажают в синее такси и везут в город. Таксист на полную включает печку в машине, пахнет сыростью. Приоткрыв окно, сразу ощущаю влажный холод в ногах. Либо вонь, либо холод – мне совершенно неуютно. Несмотря на то что я прилетел на юг, температура воздуха кажется тут ниже, чем дома. По всей видимости, без Гольфстрима у нас бы уже давно лежал снег. Но лучше уж снег, чем эта промозглость.

Через два часа мы приезжаем в нужное место. Это типичная курортная гостиница, как в фильмах про студенчество. На фоне маленьких серых каменных домов вокруг это белое чудище смотрится весьма нелепо. Вытянутое здание с балконами, напоминающими ковши экскаватора. Вокруг большая пустая территория с истоптанным желтеющим газоном, осыпавшимися пальмами и другой пожухлой и пыльной растительностью. В самый разгар осени отдыхающих тут практически нет. Я регистрируюсь и прохожу внутрь. Меня не провожают, а лишь показывают, где находится лифт, и выдают ключ с брелком из затёртого прозрачного пластика с золотистой рельефной цифрой. Открываются двери тесного лифта. Я нажимаю кнопку с цифрой шесть.