Макарий Щербаков – Ренс уехал (страница 28)
Эволюция семейных отношений всегда находит свой расцвет в Доме. И так уж вышло, что для нашей немногочисленной семьи именно этот дом стал местом такого расцвета. Находясь тут, можно понять взаимоотношения всех членов семьи. Никто не мог относиться нейтрально к этим стенам. На всё были причины, а дом – точка пересечения этих причин, призма, улавливающая все лучи и преобразующая их в более правдивые, разложенные на спектры. К сожалению, тогда я не мог понять это и вообще меня больше занимали другие, чужие люди. Я не мог критически оценить ситуацию, воспринимал всё как должное. Поведение родственников для меня было непонятным, но вполне привычным и естественным.
Позже, будучи взрослым, я узнал, что тётя не в себе, но до последнего не хотела переезжать к моей маме, а дядя Марк от неё ушёл и забрал Корнелию. Вообще-то, Корнелии тут никогда не нравилось, и, чтобы тётя совсем не унывала, привозили меня. Ей необходимо было о ком-то заботиться. Странное дело. Все в семье, кроме меня, понимали, как это работает. Я же был ребёнком и не подозревал, что, оказывается, существуют сумасшедшие и общество старается изолировать их, как неугодных и бесполезных. Даже моя ранняя любовь к наблюдению за эмоциями окружающих не помогла распознать в тёте сумасшествие. Да, бывали причуды, но сложно представить, что они могут сделать из человека изгоя. Я не замечал этого, видимо, потому, что не успел окунуться в этот мир, приобрести оценочный взгляд и узнать про параметры, по которым все друг друга группируют. Параметры, как те, по которым я группировал камни на пляже. Сумасшествие тёти совершенно не мешало ей воспитывать меня и заботиться обо мне. Когда я перестал к ней ездить, я был уверен, что с ней всё в порядке, потому что и было всё в порядке, пока я был с ней. Потом я узнал, что её отправили в лечебницу. Там она и умерла. Об этом можно думать и рассуждать бесконечно, но больше всего поражает то, с какой грубостью и однозначностью мои родственники подходили к ситуации с тётей. Они не стесняясь говорили об этом: «Сначала она была нормальной, а потом сошла с ума». Вот так просто. В один прекрасный день она перестала быть предсказуемой.
Вернувшись в гостиницу, я первым делом позвонил Джейн и поделился впечатлениями.
– Дом хуже, чем я представлял. Не уверен, что нам стоит браться за это.
– Сфотографировал что-нибудь?
– Нет, завтра сделаю. И завтра всё измерю. Но…
– Не спеши. Говоришь, дом совсем плох?
– Стены в порядке, кое-где дыры в крыше, трещины и… В общем, не знаю, что с этим делать. Там мусор везде, всё заросшее, воняет сыростью.
– Твой дом тоже когда-то вонял сыростью, вспомни.
– Да, но не так. В моём доме всё-таки возможно было жить и до меня.
– Это так важно?
– Я пока не понимаю ценности всего этого.
– Место и то, что с этим можно сделать, – потенциал. И ещё кое-что – история. Сейчас она тебе не нужна и ты отворачиваешься, но когда приведёшь всё в порядок, сделаешь по-своему… Не мне тебе объяснять, как всё происходит, так ведь?
– Кажется, я вполне обходился и без этой истории.
– Чем-то тебе твоё прошлое придётся заполнить, Ренс. Сейчас у тебя есть выбор.
– Я пока не чувствую сил всё это разгребать. Не понимаю, с чего начать, там всё ужасно. В тётиной спальне валяется дохлая птица.
– Мы её похороним в саду. Устроим церемонию. – Джейн сделала небольшую паузу. – Ренс, я помогу, сфотографируй всё, не думай сейчас, что с этим делать. Правда.
– Думаешь, получится?
– Знаю, бывают ситуации, когда невозможно составить план, но ты знаешь примерное направление, и можно посмотреть под ноги и увидеть место для следующего шага. Это место – твои очевидные действия. Выполнишь их – появятся следующие и так далее, пока поле твоего зрения не расширится.
– Хорошо. Джейн, у меня дома цветы для тебя. Забери, если заедешь. Я попросил Гретту кормить Каризму, пока меня нет, если что, но он будет рад получить от тебя добавку и внимание.
– Я заеду, посижу с Каризмой. Цветы забирать не буду, пусть остаются там. По какому они поводу?
– Без повода.
– Надя купила, – хихикнула Джейн. – Не важно. Что будешь завтра делать?
– Помимо фотографирования дома? Пока без идей. Тут весьма уныло, но в деревне симпатично, самобытно. Буду околачиваться там весь день.
– Встретил кого-нибудь?
– Нет, и, надеюсь, не встречу. У тебя уставший голос, ты не болеешь? – Джейн и правда говорит как-то тихо, пониженным тоном.
– Нет, всё хорошо. Провозилась сегодня с закрытием выставки.
– Что-нибудь купили?
– Да, около пятнадцати картин. Это, можно сказать, успех.
– Рад слышать.
– Почти все критики написали хорошие отзывы, даже самые мерзкие. Кто-то даже увидел потаённый смысл, скрытую самоиронию или как-то так. Забавно.
– А её не было?
– Знаешь, когда ты начинаешь делать что-то, тебе просто интересно, затем ты цепляешься за исконные идеи, и они толкают тебя вперёд – раскрывать новые и новые произведения, авторов. Параллельно с этим раскрывается и контекст, и в какой-то момент эти параллели расходятся, ты понимаешь, что следишь уже не за искусством, а за контекстом.
– Я понял, но не очень.
– Картины, которые мы вешаем в галерее, – конечный продукт. После них в этой мешанине споров, условий и всего, что является материалом, дровами для розжига, нет ничего. Это и есть смысл. Всё ограничивается способностью восприятия конечного смысла. Так вот, проблема в том, что многие ставят контекст выше искусства, без конца его обсуждают, критикуют тех, кто выпадает из контекста, неактуален, копирует и подражает.
– Но, подражая, ты не сможешь сделать честное, новое. Разве не так?
– Чаще всего нет, но иногда – да. Подражание может быть твоим начальным импульсом. Ты подражаешь стилю или конкретному художнику, конкретной картине – какая разница? Позыв художника сделать нечто часто упирается в технические, формальные нюансы.
– Например?
– Один из них стиль. Другой – как раз то, о чём и была выставка. Тема, на которую все пришли… Настоящему художнику не нужен ни стиль, ни тема, для него это материал, инструментарий, как холст и подрамник. Мог бы художник не использовать холст, думаешь, он бы отказался рисовать красками сразу в пространстве? Так вот, у нас не было никакого потаённого смысла, так как сложности основного смысла было достаточно.
– Никогда не думал об этом. Это интересно.
– Так вышло, – продолжает Джейн, – что подражание стало верным спутником плохих художников. Просто плохих, бездарных. Тех, кому совсем нечего сказать. И подражанием они пытаются имитировать сказанное другими. Но само по себе подражание – косвенное следствие бездарности и по определению не является чем-то плохим.
– Кажется, ты говорила, что ничего по определению не является ни хорошим, ни плохим.
– Да, и только что я привела тебе пример.
– Почему ты не говорила об этом там, на выставке? Ты же знаешь, я в этом вопросе как бы…
– Ты можешь это понять. А они нет. И это коммерция. Не всё нужно говорить опять-таки.
– Думаешь, совсем никто не поймёт?
– Те, кто поймёт, и так знают. Посредственных художников покупают посредственные коллекционеры. Нет ничего ужасного в этом процессе, ведь он изолирован. Плохой вкус не заразен, в отличие от хорошего.
– Тебе хочется об этом поговорить с кем-то твоего уровня.
– Я только что это сделала. А теперь я пойду спать, и ты. Спокойной ночи, Ренс.
Перед тем как ещё раз поехать в дом, и на этот раз всё сфотографировать и измерить, я хочу развеяться. Внизу на стойке администратора лежат буклеты с туристическими развлечениями. Среди автобусных и катерных экскурсий есть экскурсия на местный винный завод. Я расспрашиваю девушку за стойкой и решаю, что это именно то, что мне нужно, а в дом успею вернуться за пару часов до заката. И уже через час я оказываюсь в старинном винном погребе, хожу с группой по каменным сводчатым тоннелям между огромных дубовых бочек и слушаю заунывного гида. Почти вся туристическая группа состоит из местных, так что я не пытаюсь завести разговор. В конце экскурсовод отправляет нас на дегустацию вин. Я пробую все, и ни одно из них не впечатляет. Экскурсия закончена, и свой план я считаю выполненным – я пьян, а время убито.
До дома ближе идти сразу от винного завода. По дороге, почти рядом с деревней, я нахожу небольшой магазин, в котором решаю купить ещё вина, так как наблюдать весь этот погром и дохлых птиц на трезвую голову нет никакой возможности. Продавца за прилавком нет, и я пытаюсь самостоятельно найти нужное на полках, по очереди неуклюже стягиваю бутылки, пытаюсь разобрать написанное на этикетках. Краем глаза замечаю светловолосую девушку, по всей видимости работницу магазина. Она что-то переставляет на полках с молочной продукцией. Заметив, что я на неё смотрю, она подходит ко мне и внезапно говорит по-немецки:
– Тут сложно разобраться. Хотите попробовать местное?
– Как раз нет.
– Кажется, поняла. Вот это неплохое, – она показывает куда-то наверх, вытягиваясь на носочках, пытается достать нужную бутылку. Я рефлекторно дёргаюсь, чтобы помочь, и случайно задеваю её локтем.
– Простите. Давайте лучше я. Да. Отлично. Это идеально подойдёт. Сколько оно стоит?
– Даже не знаю, тут с ценниками проблемы. Сама только что не смогла найти ценник на масло.
– А, простите, я решил, что вы…