Макарий Щербаков – Ренс уехал (страница 16)

Я допиваю бокал шампанского и решаю пройтись по экспозиции. Как я помню из описания, тут представлены работы как конца 20-х годов, так и нашего времени, и надо сказать, различие заметно, причём почти всегда не в пользу последних. Кажется, актуальность повестки для них не столь остра. Но о чём я могу судить? Тем не менее меня заинтересовывают три работы. Они представляют собой угловатые коллажи, отдельные кусочки которых пугающе реалистичны, словно вырезаны из фотографий, но если присмотреться, лица на фотографиях неестественно искажены, имеют странный оттенок кожи, весьма трагичны и болезненны. Остальные составляющие вырезаны из цветной бумаги либо из бумаги, облитой краской или чем-то измазанной. Некоторые очертания грубо напоминают кошек и собак, кресты, здания и части тел. В работах остальных художников также прослеживается наивность, тревожность, анатомия и ломаность. Вообще, это модернистская выставка, а в модернизме всегда сложно отличить настоящие шедевры от барахла. Больше всего в такие моменты я боюсь, что ко мне кто-то подойдёт и спросит, что я думаю.

Я наконец вижу Джейн. Когда она говорила, что ей нужно переодеться, она скромничала. На ней сине-фиолетовый двубортный пиджак и широкие бархатные брюки изумрудного цвета, ярко-розовый берет с крошечным белым пером, а также сапоги на толстом высоком каблуке. На левом лацкане клетчатого пиджака крупная золотистая брошь с двумя кошками. Во всём этом, очевидно, есть отсылка к афроамериканским революционерам.

– Недавно приехал? – Джейн приходится говорить громко, поэтому её привычная манера акцентов и пауз на время ушла. Она приятно пьяна и суетлива. Я люблю такое её состояние.

– Полчаса назад.

– С кем-нибудь успел познакомиться?

– Нет. Все эти люди – твои друзья?

– Почти никто. – Джейн забавно улыбается и смотрит исподлобья мне в глаза, затем подаёт знак, что хочет что-то сказать на ухо. Это несложно: на этих каблуках она с меня ростом, что меня весьма будоражит. – Для меня загадка, почему они сюда приходят. Знаешь, больше половины из них совершенно не разбираются ни в чём и не знают ни про какой Гарлем.

– Как и я, они пришли посмотреть на тебя.

– Тебе тут кто-нибудь нравится? – Джейн реагирует на комплимент и вполне однозначно приближается.

– В каком смысле?

– В обычном смысле – нравится кто-нибудь из людей?

– Имеешь в виду их наряды?

– Ренс, не придуривайся. Кажется, вон та парочка ничего, – Джейн показывает на высокую худую темнокожую девицу лет двадцати пяти и рослого брюнета, похожего на француза.

– Ты знаешь их?

– Нет, но если хочешь – познакомимся. В них есть что-то притягательное, я бы провела с ними время.

– Думаешь, они пришли сюда ради искусства?

– Не думаю, посмотри, как она хороша. Посмотри, какая у неё гладкая и матовая кожа. Кажется, они полны жизненной силы и жажды нового, и, возможно, мы бы им понравились. Как считаешь? – Джейн, не дождавшись моего ответа, смотрит куда-то позади меня: её кто-то позвал. В ответ она махнула рукой и принялась жестикулировать.

Пока она отвлечена, я пробую лацкан её пиджака на шелковистость, цепляясь пальцами за блестящую брошь. Забираюсь выше на плечо, высвобождаю волосы из-под ворота пиджака и прячу за ними появившиеся ценные уши, украшенные серьгами в форме крошечных виноградных гроздей.

– Я считаю, ты тоже хороша, и мне нравится твой румянец. – Я приближаюсь и целую Джейн в скулу.

– Хочешь, и ты покраснеешь? – Она протискивает два пальца в передний карман моих джинсов и притягивает к себе. Я заметно смущаюсь.

– Давай попробуем.

– Знаешь, – поворачивается она к присутствующим и говорит слегка поджимая связки, – в какой-то момент их интеллектуальная близость исчерпает себя, они напьются и захотят близости физической, более естественной, понимаешь? Большинство вообще приходит сюда только ради этого.

– И как это происходит? Технически…

– Многие приехали на автомоби-и-иле, – Джейн растягивает последнее слово и смотрит в толпу, словно говорит о ком-то конкретном. – Кто-то снял номер неподалёку. Некоторые наивные полагают спрятаться тут, но у меня повсюду капканы и стрелы с ядом, так что ничего не выйдет.

– Хорошо, что у нас есть автомобиль, – реагирую я после небольшой паузы. – Хочешь, захватим тех двоих? – Конечно же, я шучу, но хочу поддержать игру.

– Обязательно! О, кажется, мне удалось! – Джейн смеётся и щипает меня за щёку. – Ты раскраснелся!

– Это шампанское.

– Твою машину можно использовать лишь строго по назначению, так что поедем на ней к тебе домой.

– Разве наша интеллектуальная близость исчерпана? И кто будет выгонять всех этих пьяных искусствоведов?

– Наша физическая и интеллектуальная близость друг другу не мешает. Ты так не думаешь?

– Моя уж точно. Ты хочешь уйти в самый разгар вечеринки?

– Да, так и надо делать, если хочешь, чтобы вечеринка удалась. Всё, жди меня через полчаса, сильно не напивайся. – С этими словами Джейн убегает наверх по винтовой лестнице, на которую даже смотреть страшно.

Я сразу распределил эти полчаса. Сначала я постою на этом месте столько, сколько смогу, глядя в толпу, будто кого-то жду. Затем не торопясь пойду на улицу и постою там столько, сколько смогу, также делая вид, что кого-то жду. Возможно, выкурю сигарету, а потом ещё одну. Когда перестану чувствовать руку, вернусь в зал греться и досматривать выставку, поднимусь на второй этаж и там встречу Джейн, напомню о себе.

Почти всё задуманное сбывается. Пока я стою на улице и курю, происходит небольшой диалог.

– Вы тоже обратили внимание, что острота темы некоторым образом притупилась за эти пятьдесят лет? Что скажете? – раздаётся голос слева.

Я поворачиваю голову и вижу одного из тех, кто не поддался дресс-коду, – человека в чёрной водолазке и серых шерстяных брюках.

– В моём Гарлеме свой ренессанс, знаете ли. Я не очень хорошо разбираюсь во всём этом.

– Понять это на все сто могли лишь современники авторов, сражавшиеся спина к спине в этой борьбе, являвшиеся своего рода пилюлями, уничтожавшими горечью искусства недуги общества. Что вообще мы знаем об этом?

– О пилюлях?

– Любая, даже самая смелая метафора будет лишь преуменьшением той реальности. Сейчас нам несравнимо слаще и теплее. К чему все эти вторичные попытки ухватить за хвост память?

– В общем да. Затея глупая, – отвечаю я с понимающим видом, поворачиваюсь к собеседнику и многозначительно выдыхаю струю дыма в прохладный воздух.

Я решаю подыграть и слегка высокомерно оглядываю его сверху вниз. Судя по всему, он один из обозревателей выставки, журналист, критик или всё вместе. Из тех, кого не приглашают, но, попав сюда, они становятся самыми уважаемыми гостями.

– Для чего нужны эти постоянные отсылки, будто актуальные проблемы недостаточно вдохновляют авторов на новое? Вместо того чтобы тащить этих стариков с того конца океана.

– Может быть, в этом и суть – показать разницу и невозможность сравнивать эти два периода? Закрыть тему и двигаться дальше?

– Да, но как же название выставки? И все эти слова про связь, общую борьбу?

– Кто знает, возможно, организаторы таким образом попытались выявить способность распознать подвох. Ведь название – это установка. Насколько сильно меняется ваше представление и ожидание после прочтения названия или критики? Насколько комфортнее накладывать увиденное в реальности на подготовленный фундамент?

– Несомненно. Но вы предполагаете, тут многим доступна такая тонкая ирония, думаете, организаторы выставки способны на это?

– Думаю, это и неважно. Цена ошибки невелика, а вот цена удачи – очень даже. Важно то, что организатор даёт пищу для размышлений. Неоднозначность и загадочность, достигнутая такими простыми методами, – прекрасный, но хрупкий инструмент. Это работает, пока такие, как мы, говорим об этом, и перестаёт работать, когда ответ получен.

– Да, но это не совсем честно. В таком случае подача должна быть совершенно нейтральна, никаких названий и описаний. Нужно предоставить право зрителю решить эту задачу и рассудить.

– Опять же, отсутствие названий и какого-либо описания сразу повышает градус и подвешивает в воздухе вопросительный знак. Но подвесить этот знак – тоже задача зрителя, а не куратора выставки. В нашем случае, когда всё выглядит как традиционная выставка, посетитель не ждёт подвоха. И можно сказать, что это и есть та самая справедливая нейтральность, о которой вы говорите. И вторая причина – как мне кажется, описание нужно для того, чтобы люди не чувствовали себя глупыми, ведь уловить смысл может не каждый, а мрачные рожи тут совершенно ни к чему. Не должно быть конфликта с теми, кому не нужен скрытый смысл. Это, конечно, вопрос чисто коммерческий, но всем надо на что-то жить.

– Да, это интересно. Хотите сказать, большинство тут ради праздного веселья?

– Да, и не только тут.

Я вспоминаю слова Джейн про то, что надо вовремя уходить. Не дожидаясь, пока этот господин захочет со мной познакомиться, я энергично тушу сигарету, киваю в знак того, что стоило бы нам всем поразмыслить над этой проблемой. Далее теряюсь в толпе расфуфыренных гостей.

Кое-что в моём плане проходит не гладко – поднимаясь по винтовой лестнице в поисках Джейн, я попадаю в дурацкую ситуацию. Дело в том, что по этой лестнице можно передвигаться либо только вверх, либо только вниз, и если сверху кто-то одновременно спускается – вам не разойтись. Убедившись, что никого нет, я поднимаюсь, и вот мои глаза пересекают уровень пола, и я вижу пространство второго этажа, продолжение экспозиции и Джейн. Тут я останавливаюсь как вкопанный, не понимаю, как реагировать. Джейн стоит с тем статным брюнетом, и он так обнимает её за талию и прижимает, что я решаю, что при виде меня он не отдёрнет руку, так как не знает, кто я, а Джейн – как она себя поведёт? Скажет ему, или сама уберёт, или… А если не случится ничего? Если, увидев меня, они так и будут стоять обнявшись и ждать, пока я отреагирую? Как тогда быть? Все эти мысли проносятся за две секунды и заставляют меня запнуться, отшагнуть на пару ступенек ниже, но сзади уже скопилась приличная очередь тех, кто хочет попасть наверх, – приходится идти. Я до последнего делаю вид, что не замечаю их, но затем вижу, как Джейн сама приближается, а тот парень уже рядом со своей темнокожей подругой.