Макар Ютин – Магия, кофе и мортидо 3 (страница 39)
Глава 14
Не задавайте вопросов, на которые могут ответить
В плохие моменты Медею нравилось наблюдать, как опускаются на дно другие люди. Медленно и торжественно, когда вода сглаживает бестолковые импульсы, а мягкий песочек внизу окутывает уютным мелкодисперсным облачком очередное тело. К дьяволу резкие падения, ломаные линии графиков из грязи в князи и из князи в труп у коновязи. Слишком быстро, чтобы качественно разогнать скуку. Нет глубины, нет драмы, нет вовлеченности. Только жареные до изжоги факты глянцевых журналов, безликие и скучные.
Он предпочитал нечто более приземленное: потухший взгляд соседки — муж опять сел в тюрьму и требует последние деньги за свой залог, клиенты Энрико — валяются в ногах, готовые на все ради мутного сублимата счастливой жизни, серое от недосыпа лицо молодого продавца — не может устроиться по специальности, едва-едва выплачивает кредит за свою учебу, живет в подсобке магазина, молится, чтобы хозяин об этом не узнал. Узнает или нет? Какая интрига! И как весело намекать на это наводящими вопросами.
Серая жизнь чужих людей, точно родные безликие многоэтажки, давала возможность остановиться, приглушить чувство разочарования и вины за свою прошедшую жизнь, такую непричесанную, такую грязную и тривиальную, как мелкая лужа в трещине на асфальте.
Однако ему не нравились чересчур быстрые или внезапные концовки. Поножовщина, перестрелки, расправы бандитов над несчастным должником не вызывали у него особенной радости или интереса. Трах-бах, минус один персонаж массовки. Много грязи из ничего — дон Педро убивает Геро, потом этот «Бог любви» вытирает кровь и вроде бы никакой разницы. «Был Леонид, нет Леонида».
Остается лишь мерзкое чувство, словно пришел на фильм, а тебе показали только финальную сцену да выгнали на улицу. И в чем здесь удовольствие, в чем сакральный смысл? Жизнь из некой ценности превращалась в стоимость клининга, а то и вовсе пары мусорных пакетов. Нет уж, лучше смотреть на более приземленную драму. Или требовать качественной подачи — кровавая Арена Лемноса давала тысячу очков вперед любому глупому спорту, уродливым разборкам или кухонным убивцам.
Этим ему и понравилась новелла: несмотря на кровавый угар, автор достаточно вовлекала своих читателей, чтобы каждая смерть отдавалась чем-то личным, интимным, а не просто фэнтезийной хроникой. Она укрывала тебя горько-сладкой драмой, показывала лучшие и худшие моменты людей. Она играла чистую мелодию: «Из нового света» Дворжака, пока остальные бездарные новеллисты ограничивались свистульками мыльных опер, тестостероновым экшеном гангста-репа или кривыми, жеванными-пережеванными каверами: «Щемит в душе тоска».
Вот почему Медей совсем не радовался, не злорадствовал, не смеялся, когда наблюдал на огромном, болезненно четком экране Идалии гибель студентов. Раз за разом, вариант за вариантом. Это стало его наказанием в той же степени, что и четверки глупых подростков. Пылких, освежающе-бесхитростных, эдаких «благородных дикарей» Руссо. Таких забавных в своей искренности. А они смотрели, как простая шутка, досадная мелочь, обычный детский проступок, обращается прелюдией к смерти невинных людей.
Трагедия превратилась в знание, в наглядное пособие об ответственности за свои поступки. Живое воплощение поговорки: «каждое действие имеет последствие». Оно имеет, правда. Но нужно ли знать об этом так болезненно-четко? Какой глупый, безысходный сценарий. Точно читаешь Мамлеева или Масодова. Спасибо, что не «человека-говно» Сорокина.
В кои-то веки в душе Медея зашевелилось нечто, похожее на сочувствие. Он наблюдал, как они погибали. Первый, второй, третий. Четвертый. Каждый раз им попадался кто-то новый, включая, вот уж неожиданность, его самого.
Медей не знал, смеяться ему или плакать во время последнего «сеанса» Идалии. В произошедшей реальности он победил демона в момент его драки со студентами, когда тот оказался отвлечен и уязвим, вдобавок расходовал силы на поддержание внутреннего мира. В видении, тот Медей не демонстрировал ничего сверхъестественного: устойчивость к ментальным атакам, трюк с бросками пуль через безмолвный «Гинн» и… и все. Остальной арсенал, специфичный и слабый, вовсе не мог сработать на демоне с настолько неудобной способностью. Благо, сам Медей об этом знал и не «кормил тролля».
К его удивлению, свинцовых пуль с менталистикой вполне хватило для чистой победы. Ну, и неожиданно удачного использования безмолвного «Гинн Фуни Сфагиазе». Скорее всего, от внезапного стресса он просто забыл про способность демона выпивать чужую магию или обращать ее вспять. А получилось неожиданно удачно. Не ударь демон говеной, безыскусной менталистикой, которую Медей быстро насовал ему обратно… пришлось бы тяжко. Да и без учета его грубых ошибок в бою… Медей тупил, Медей не догадался сразу, кто перед ним, хотя это конкретно его специальность, не заподозрил неладное до конца, показал отвратительную скорость реакции, готовность к драке и физическую подготовку. Фиальт с Киркеей выглядели в десятки раз круче.
И все же, именно он выдал наилучший результат среди тройки наставников. Какая ирония.
«Интересно, почему Идалия не показала им мою неприглядную сторону?» — задумался он, — "наверняка ведь нашлась целая куча вариантов, где я убегал, пропускал очевидные для других наставников удары или творил другую постыдную дичь. Идалия соблюдает те же правила, что и Эскулап? Не позорит наставников перед учениками? Гм, вполне возможно.
Нет, ну какая же крутая у нее способность. И какая жуткая одновременно. Надо будет заглянуть к ней на огонек. Как-нибудь потом. На морковкино заговенье, ага. Эх, помню, еще при чтении новеллы не понимал, почему из всех учеников только единицы, вроде Гэ героини, покупают время Идалии за символическую плату. Одна драхма на посещение — это ведь супердешево для такой магии. А сейчас я и сам не горю желанием к ней идти. Кажется, наставники могут посещать ее по последним средам каждого месяца. В любое время, если посетитель докажет срочность. Не, ну нафиг, пойду только если совсем припрет. Мне слишком дорога моя психика, чтобы добровольно пялиться на свой труп раз за разом".
Медей смотрел через Око Грайи, как четверка глупых, упрямых юнцов уныло бредет обратно из покоев Идалии. Смотрел и думал: «не поторопился ли я с наказанием?».
Реакция Адиманта рядом только оттенила эмоции наставника. Нежить ни единой секунды не жалела наглых вторженцев. Голова вопила, голова отказывалась верить, что уступила в борьбе, сколь угодно неравной, какому-то там демону, даже не высшему, не разумному, а просто разожранному на крестьянских харчах полурастению. Причем проиграл не один раз, а целых два из показанных четырех. Впрочем, он более-менее утешился блестящим результатом своего хозяина.
— Мастер, вы справились лучше каждого из ваших коллег!
«Чисто из-за своего везения», — Медей не знал, что думать по этому поводу.
Гордиться — глупо. Радоваться, что не спалил свою слабость перед четверкой придурков? Неплохо, но теперь уже Идалия могла узнать не предназначенные для ее личности подробности. Впрочем, статуя наверняка и так хорошо понимала невысокую планку сил одного никчемного наставника.
Дальнейшее он обдумывал уже на бегу. До часа дня оставались считанные минуты, а выслушивать СПРАВЕДЛИВЫЕ упреки Фиальта ему не хотелось. Гораздо приятнее пенять на такие промахи окружающим. Или довести их опозданием до белого каления, но тогда наставник просто начнет «экскурсию» без него.
— … А вот и наставник Медей, — зеленоволосый учитель радостно замахал ему рукой с энтузиазмом шестилетнего карапуза, — как раз вовремя!
Остальные казались не столь обрадованными — их лица моментально скисли, а глаза принялись рыскать в поисках засушенной головы его миленького фамилиара.
— Ах, я бы не смог заставить ждать своих миленьких ученичков ни секунды дольше, — жеманно улыбнулся Медей.
Одна из учениц с жестокими глазами голодной волчицы аж задрожала от отвращения к его ужимкам.
«Пф-ф, не нравится мой уникальный амплуа — уходи из Академии в лупанарий!» — хмыкнул он про себя и слегка расправил плечи: шутка немного подняла хмурое настроение.
Они вышли на открытое пространство, во внутренний двор академии, и Медей почувствовал, как разглаживается его напряженное лицо, как случайная улыбка смягчает его черты и жмурятся глаза от лучей весеннего солнца.
Медей осмотрелся. Так получилось, что он редко позволял себе прогуляться на улице. Извечная суета жителя постиндустриального мира давала о себе знать: он постоянно суетился, вовлекал себя и остальных в бесконечный водоворот всякой шелухи, неотложных дел, изучения магии и других вещей. А ведь в прошлом он мечтал о близости к природе. Ну, еще о шести кубиках пресса, тетради смерти, полноценной жизни, здоровых отношениях…
По крайней мере, здесь природа являлась обыденностью, а не привилегией стиснутых цивилизацией городов, закованных в бетон и цифры продуктивности.
Рядом тихо вздыхали студенты, а Фиальт уловил общее настроение, прекратил болтовню ни о чем, дал им насладиться моментом покоя. Оказалось, ученикам это нужно ничуть не меньше, чем самому Медею. Они выглядели усталыми, измотанными, загнанными лошадками, что вдруг почувствовали, как снимается с их плеч человеческий груз.