Макар Ютин – Магия, кофе и мортидо 3 (страница 32)

Вопреки ожиданиям, эта мысль не злила его и не угнетала — скорее воодушевляла. Показывала, что в «Трех осколках брошенных солнц» ещё так много интересных вещей и нюансов! Так много непокоренных вершин, что удовлетворят любое любопытство, самый взыскательный вкус, самую долгую жизнь. Жизнь, что никогда не превратится в рутину, что когда-нибудь станет для него-

«Ха! Неужели, я чуть не подумал: „жизнь прекрасна“? Какое забавное помутнение рассудка», — криво усмехнулся Медей и постучал в дверь терапевтириона.

Постучал, и вскоре услышал недовольное шлепанье босых ног.

— Ну… то, что тебе хватило наглости проползти самому после таких уродливых, бесстыдных фраз я ещё могу понять, — в голосе Эскулап недоумение боролось с раздражением и гневом, — но зачем ты притащил на верёвочке еще и этого бычка?

— На жертву тебе, о великая, — хмыкнул Медей не замечая испуганного заполошного взгляда тренера, — может, если ты изобьешь его до кровавых соплей, в нашей дружбе снова наступит весна.

— Стой, мы так не договаривались! — моментально вспотел Аристон.

— Ага, уже забыл, кто меня втравил в тот блудняк с Делетерионом? И жрал мое вино забесплатно⁈

— Тебя только это беспокоит⁈

— Хватит переговариваться, как будто меня здесь нет! — злой, вибрирующий голос Эскулап хлестнул по нервам, ударил не хуже злых, колких всплесков Немезиса, — говори быстрее, за чем пришел.

— Может в другой раз? — едва слышно прошептал водонагреватель.

Вся его решимость растворилась в свежем, пахнущем травами воздухе терапевтириона долей ангелов из самогонного аппарата.

— Нет. В этот, — упрямо сказал Медей и словно не заметил, как две змеи с посоха целительницы почти достали его бедро своими клыками.

— Эскулап, — обратился он к ней торжественным голосом без следа улыбки.

Такой нетипичный для Медея тон привел ее в недоумение и даже слегка воодушевил. По крайней мере, ее питомцы перестали готовиться ко второму рывку.

— Я вел себя неподобающе в прошлый раз. И, чтобы загладить вину, сочинил оду в твою честь!

После его слов Аристон все-таки удержал возглас в себе и даже не слишком покривил лицом, но его глаза буквально кричали: «так вот, кто виноват в гневе и злости полубога! Ну какого Харона ты злишь каждого встречного-поперечного⁈». Ах, эта выразительная мимика. Было нелегко, но Медей полностью проигнорировал своего приятеля.

— О-оду? — хлопнула глазами девушка, но быстро вернула самообладание, — если это будет срамная ода, то я возьму все эти строки, а потом-

— Просто послушай, — обезоруживающе улыбнулся он, — и если ты сочтешь эти СТРОКИ хоть немного, хоть на жалкий дактиль оскорбительными или неподобающими для полубога, то я смиренно приму любое твое наказание.

— Хорошо, — она напустила на себя невозмутимый вид, но Медей все же увидел легкие, почти неразличимые признаки волнения, — но зачем ты тогда позвал его?

Она демонстративно не хотела называть водонагревателя по имени или вообще мириться с его существованием. Ну… не то, чтобы Медей мог служить примером в этом вопросе.

— Ах, ты ведь еще не имела чести услышать нашего талантливого коллегу. Аристон — настоящий мастер, восходящее солнце поэзии. Очень, очень жаркое солнце («от которого скоро в академии начнется рак кожи»). Поэтому я попросил его лично продекламировать мою оду.

— У-кхм, так и есть. Наставник Медей сам придумал эти чудесные строки и ни я, ни другие люди в академии никак не помогали ему в этом. Да будет моя честь тому порукой!

— Тогда прошу, — Эскулап пригласила его на середину терапевтириона.

Барельефы прекрасных юношей проводили их компанию любопытным взглядом и неспешно затворили двери. Аристон вздрогнул от хлопка створок, сглотнул и последовал на середину просторного помещения, а Медей решил оглядеться.

Большинство коек сейчас стояли пустые, между ними меланхолично летало несколько синих, цвета газа в комфорке, четырехруких гоблинов с кувшиноподобными головами и плотностью облака — гении мудрости. У самого входа, напротив врачебного стола, с ширмой и двумя кушетками, стоял огромный сплюснутый глобус — «диск Прогнозиса», к которому Медей искал питающий кристалл. Почему странную хрень назвали диском он не имел ни малейшего понятия. Название: «бронзовая летающая тарелка» подходило ему куда больше.

«А, нет, смотри-ка, не пустые. Вон, у стены лежит третьекурсник, бревно-бревном. Лол, как же он смешно пучит глаза, багровеет лицом и… эм, это что, пена? Хе-хе, к чему такие трудности, почему бы просто не сказать, что не так? Ах, не можешь? Ну, тогда слушай бесплатное представление. Так, а кто у нас там прямо за Аристоном? У-у-у, так это ж моя знакомая София. Спит. А ведь говорят, что полуденный сон может быть вреден для здоровья. Вот и убедится наверняка».

Тем временем, Аристон еще немного пошуршал свитком, затем убрал его за отворот хитона, набрал в легкие воздух, после чего:

В элизиуме ангел нежный

Главой поникшею сиял,

А демон мрачный и мятежный

Над адской бездною летал.

Голос Аристона заскрипел гвоздем по стеклу, визгом тормозных колодок, повысился до жуткого, инфернального в своей чуждости высокочастотного писка. Злая, безрассудная радость кровавой битвы, запах кишков, намотанных на меч, тяжелый смрад тысячи мертвых тел — все это ударило по открытому, беззащитному терапевтириону, накрыло одной душной, безнадежной волной, когда не хватает воздуха и ты царапаешь, рвешь ногтями собственное горло в попытках сделать живительный глоток.

Прекрасные строки плыли, искажались, влезали в уши беспомощных людей и нелюдей мерзкими уховертками, ввинчивались в саму душу, покрывали ее склизкой пленкой, уродливой черной плесенью скверны, выжимали слезы и мольбы.

Дух отрицанья, дух сомненья

На духа чистого взирал

И жар невольный умиленья

Впервые смутно познавал.

Младшие духи мудрости голосили тонким, детским голоском, их воздушные формы искажались, опадали, меняли цвет на пурпурную гниль, стекали на пол уродливой кислотной пеной. Каменные стражи в барельефе врат дрожали так, что шло ходуном целое крыло, рты распахнуты в гневе и бессилии, пальцы царапают собственное узилище, но нет свободы несчастным узникам. Змеи на посохе Эскулап непрерывно шипели, извивались в агонии, переплетались кровоточащими от трещин и ран телами с посохом и друг с другом в такие головоломные узлы, что распутать их не смог бы сам Александр Македонский.

Маленький, милый цветок у окна вырастил огромную, слюнявую, отвратительную пасть чтобы кричать, кричать, КРИЧАТЬ НА ОДНОЙ НОТЕ, но его истошные вопли терялись в трясине аристоновского слога, точно маленький камешек в гигантском пещерном своде, точно трупные черви в теле мертвого гиганта. И он начал есть землю под собой. Нет, не есть — ЖРАТЬ, запихивать в свою пасть, чтобы выташнивать ее за пределы горшка, все быстрее и быстрее. И, под конец, когда Аристон не преодолел еще и половины стиха, несчастный цветок перекусил собственные корни. Перекусил, отрыгнул своей чистой зеленой кровью и отправился в блаженное небытие.

Великий поэт не заметил потери. Он полностью отдался искусству, брал все более и более высокие ноты, отбросил всякую человечность, стер рамки между мужчиной и женщиной. От его голоса звенели слюдяные пластины в окнах, лопались стаканы из мутного коринфского стекла, угрожающе вибрировали барабанные перепонки в ушах. Маленькие зверьки в клетках верещали и бились о стенки, огромный, неповоротливый гриб с человеческим лицом стал распадаться на споры, опылять все вокруг, даже небо, даже погоду за окном, даже Софию…

О, несчастная София. Девушка так и не смогла проснуться. Она кричала во сне так, словно ее душу похищают демоны, словно она рожает детей от Годзиллы, Кинг-Конга и собаки с битой одновременно. Ее позвоночник выгнулся, с губ слетали клочья пены, глаза бешено вращалась под закрытыми веками, а гигантский гриб бился изо всех сил тяжелой шляпкой в ее упругий живот. Куски гриба живописно отлетали от шляпки и мерцали вокруг ее койки облака пыльцы.

Сама Эскулап качалась в трансе. Отброшенный посох извивался у ее ног, тонкие пальчики гнули и ломали друг друга, выбивали суставы, чтобы в ту же секунду вправить их вновь, и вновь, и снова, и снова. Кажется, она пыталась кричать. Кажется, она пыталась закончить эту ужасную пытку, издевательство над Божьим промыслом, богохульство в адрес ее отца, покровителя искусств Аполлона, но божественные гимны срывались раз за разом в этот темный, безбожный час.

Эскулап не могла. Ее горло не позволяло исторгнуть ни звука, треск маленьких косточек почти заглушал робкие девичьи всхлипы. Слезы не текли из прекрасных глаз, вместо этого темная, почти черная кровь бежала двумя дорожками, капала вниз на пол, на посох, на поруганное чувство прекрасного, на ее нелепую, никчемную после такого напора обиду и злость. На безграничное удивление.

Но некоторым пришлось еще хуже.

Ее единственный пациент лежал парализованный неизвестным заклятием. К неизбывному ужасу студента, Эскулап не успела ни вылечить его плоть, ни оборвать его муки. Он лежал неподвижной, беспомощной деревянной колодой, пока его душа извивалась в мучительной, неостановимой агонии. И только потоки слез сочились из его расширенных, тусклых от испытываемых страданий глаз, стекали по уголкам вниз, на виски, заставляли мокнуть подушку, покрывало, заливали пол…