Макар Ютин – Магия, кофе и мортидо 3 (страница 29)

— Не знаю и знать не хочу. Обычно она не такая злая, но после каникул превратилась в какую-то Богиню Мщения. Нет, в эринию, что пьют кровь несчастных путников. Хотя новички говорят, на Втором Испытании вообще выглядела, как Богиня Милосердия.

— О, Гелик. Она ведь никогда на них не появлялась! Хотя и не лютовала так никогда. Даже после того, как сломался тот диск два года назад. Может, ее перваши и доконали чем-то? Или тот Неизвестный, что превратил Аристона и Медея в богопротивных отродий, теперь добрался и до нее. Защити меня Гермес Эрмий, неужели эта потусторонняя тварь так сильна? — патетический голос исчез за поворотом.

«Не слишком, но я стараюсь».

Медей хмыкнул и аккуратно прикрыл свою дверь, возле которой так неосторожно беседовало двое учеников. Он направился в центр комнаты, встал на свой несчастный, поруганный студентами коврик напротив окна, после чего ненадолго задумался.

С одной стороны, грела мысль, что не он один переживал их разрыв. И развивалась в подленькое желание поморозить полубога еще немного. С другой, ему уже не терпелось поделиться своими злоключениями с маленькой врачевательницей, понаслаждаться миленьким личиком, искренней приязнью, без пренебрежения или опаски, ее вниманием, а также приятным разговором. Казалось, с момента попадания в тело отродья прошло всего-ничего, но он уже успел привыкнуть к языкастой чертовке, что пренебрегала авторитетами почти на уровне самого Медея, искренне полюбила его рассказы, при этом имела свое, уникальное чувство юмора, достоинство и взгляд на мир.

«Пора начинать операцию: "примирение с Эскулап»«, — решил он, — "тем более, все приготовления уже завершены».

Он плюхнулся на кресло, еще раз перепроверил свой подробный план, особо уделил время самому сложному и изощренному пункту. Тот проходил совсем уж на тоненького, но отвечал всем запросам Медея. Он не хотел прогибаться под оппай-лолю, месугаки или какие там у нее теги во всяких 18+ работах, униженно извиняться или каким-либо другим способом подрывать свою независимость.

Иллюзорную, стоило признать, но гордость великого попаданца, настоящего героя, павшего на фронте по борьбе со здоровым образом жизни и здравым смыслом, верного союзника любых зависимостей и созависимостей, восставала против нормальных человеческих отношений с компромиссами и прямым выражением чувств.

Нет, идти нужно окольными путями, никогда не показывать слабость, никогда не демонстрировать привязанность. Чтобы вокруг все рыдало и горело, даже если это ты сам.

— Isn’t it lovely, all alone~ — грустно напел он.

И так всегда. Странные импульсы, нежелание иногда промолчать и чересчур болезненная гордость стоили ему многих поруганных отношений. Почти всегда — именно… по его… вине….

«По моей вине?..»

Медей вдруг застыл. Он не знал, не видел, не понимал всей ситуации в целом, не задумывался или не хотел задумываться. Просто шел вперед, двигался к очередному позору или подлости неровной походкой, с кривой усмешкой и тяжелой одышкой, топил тревогу в новых знакомствах и старых зависимостях. Но никогда не хотел, не мог, не имел потребности оглянуться. Почему же он делает это сейчас? Почему ему вообще пришло в голову попытаться исправить что-то, что он, как обычно, сломал? И почему не пришло — в том, другом, настоящем, реальном мире? Может ли быть, что он сам виновен в прошлой жизни? Что дело не в обстоятельствах и не в отсутствии перспектив? Что он своими же руками-

Heart made of glass, my mind of stone~

Tear me to pieces, skin to bone~

Медей оборвал поток деструктивных мыслей навязчивой песней, вывел строки медленно и тоскливо неожиданно чувственным голосом отродья, чтобы потерять нить прошлого суждения. Затем он машинально перепроверил план, убрал обратно все записи, кроме одного небольшого свитка, который сунул в карман.

Медей хрустнул шеей, выпрямился, обвел печальным, слезливым взглядом свой свит хоум. Пускай часть мебели ему полностью заменили мимы во время ужина, но алхимический стол так и лежал грудой досок, которые пришлось убрать, количество подозрительно удобных кресел сократилось до двух, а подраный, обгорелый ковер остался молчаливым укором собственной слабости. По сути, ленивые слуги починили только его кровать и кофейный столик.

— Hello, welcome home~

Он душераздирающе вздохнул и со скрипом поднялся на ноги с кресла.

"Эх, мой маленький рай. Ты должен был остаться бананом-кокосом, а стал каким-то островом Эпштейна. Куча мелких постыдных секретов в руках идиотов да оскверненное жилище. Может, стоило заставить глупых бутузов дать мне клятву молчания? Да нет, больше вреда, чем пользы. К тому же… любые, даже самые неравноценные клятвы суть обоюдное соглашение. Спасибо, новелла, за эту фобию.

Хотя от выплат за разрушенное место я отказался зря. Теперь идти искать новый алхимический стол с креслом. Или клянчить у, у кого, кстати? Ах да, Тартарос. Наш завхоз тире прапорщик тире студенческий надсмотрщик. Все время забываю об этом персонаже. Он слишком скучный".

По крайней мере, мимы навели порядок и чистоту, пока Медей сидел на ужине, стараясь не выдать нервозность и раздражение своим любопытным коллегам и не пялиться на ученические столы, где отсутствовала четверка изуверов. Впрочем, второкурсники подняли такой гвалт, что никакие преподавательские взгляды не казались подозрительными. А сам вчерашний ужин прошел почти без происшествий. Почти, потому что Немезис коршуном нависал над Медеем.

Пришлось ОЧЕНЬ убедительно говорить что он знать не знает, слыхом не слыхивал ни о каких моральных уродах, Богами проклятых выродках, отродьях рода человеческого, что оставили срамную надпись. А ещё, новый жилец отродья совершенно точно не знает ни одного заклинания работы по камню.

Последнее убедило помощника Алексиаса сильнее всего, хотя Медей потом все равно ходил и трясся лишний час перед сном. Ему, на ночь глядя, вдруг пришла мысль, что другие наставники вполне могут попытаться помочь наставнику Немезису в его крестовом походе против злобного древнегреческого граффитиста. После напридуманных подлостей, никакими другими делами Медей больше заниматься не мог, поэтому просто лег спать пораньше.

К счастью, несмотря на всю свою мощь, как магии, так и интеллекта, Суверен оказался органически неспособен эффективно искать подобных Медею сумасшедших баламутов. Его холодный разум выдавал критическую ошибку в попытках понять логику преступника, отчего сознание закольцовывалось и он часами зависал перед проклятой надписью, гипнотизировал выбитые над входом слова жутким взглядом, словно пытался проверить, может ли камень вернуть себе былую невинность чисто от ужаса перед самим Немезисом. А еще запугал студентов до икоты, что сам Медей записал себе в жирный плюс.

Впрочем, Медею хватило времени после ужина, чтобы заняться некоторыми своими изысканиями. Весь остаток среды он просидел над формулами проклятия и своим планом «Покорения Эскулап». Первый, разумеется, отнимал куда больше времени.

Обычно, даже полностью готовые к «рывку» студенты тратят не меньше месяца на третий или четвертый ранг, прежде чем им удастся нащупать правильный путь. И еще от трех до целого года — до первого результата. Но это местный интуитивный способ, с недоразвитой математикой и общим мнением про «интуицию» и «гениальность», которые требуются для развития в первую очередь. Разумеется, Медей не станет их разубеждать. Боже, храни тригонометрию! Какой Боже? Ну, этот. Какой-нибудь!

На завтрак наставник Медей прибыл одним из первых.

Кроме него, за столом присутствовал только демон Зу, что бессмысленно пялился на стол первокурсников всеми шестью парами глаз и смачно хрустел сельдереем. Бедные засранцы потели и дергались под его приглядом, но даже так одна девица успела плеснуть что-то в кубок Елены, а гэ героиня неловко хихикала рядом с Фаэтоном. Парень распушил перья перед девушкой, но не забывал насыщать свою ненасытную утробу дурацкими оливками. Он закидывал их, как попкорн в кинотеатре и чавкал на весь пиршественный зал.

«Ненавижу оливки», — решил Медей и забрал миску прямо из-под носа Фаэтона с невинной ухмылочкой, чтобы вывалить содержимое в тарелку демона Зу.

Студент обиженно хрюкнул, но спорить не решился, зато Грация облегченно вздохнула и улучила момент слегка отодвинуться от назойливого юноши.

— Я могу считать это подношением? — вкрадчиво проскрипел огромный демонюга.

— Ах, я всего лишь посредник. Тот юноша, Фаэтон, выглядел слишком стеснительным, чтобы выразить свое почтение, и я сделал это за него.

«Стеснительный» Фаэтон хрюкнул второй раз, теперь от ужаса, и уставился на преподавательский стол так, словно там ему готовили ночь расстрела. Медей бы и не против устроить студенту «весь в черемухе овраг», чисто из интереса, но весь кайф обломала вошедшая в зал Колхида.

— Наставник Медей, — прошипела она сквозь свои ржавые патлы, точно старый советский утюг, — вы не будете заключать невербальные контракты учеников с существами иных планов! В нашей Академии хватает фантасий и без такой практики! — с этими словами она зачерпнула горсть оливок из тарелки Зу и широким жестом выбросила их через левое плечо.

Демон спорить не стал, лишь проводил подношение тоскливым взглядом, поджал рога на голове и продолжил хрустеть сельдереем.