Макар Ютин – Магия, кофе и мортидо 3 (страница 26)

— Мы не специально, — вскинулся Александр, — это получилось случайно-

— Нечаянно! — София выпалила одновременно с третьекурсником.

— О, ну тогда ладно. Можете идти. Ну, ну, чего застыли? Вы ж не специально, — Медей состроил невинное выражение лица, поощрительно улыбнулся им самой доброй своей улыбкой, после чего помахал ручкой.

Студенты дружно вылупились на его пышущую дружелюбием физиономию, но почему-то не сдвинулись с места. Только Париса с Софией стало трясти немножко сильнее.

— Ну что же вы? Идите-идите. Все в порядке. Ах, как же хорошо, что вы вовремя сказали — это вышло нечаянно. Ведь за нечаянно

— БЬЮТ ОТЧАЯННО!!! — с удовольствием проревел Медей им в лица.

Глаза Софии закатились и она едва не отправилась в страну грез к Никитосу, однако один дополнительный год опыта в Академии все же не дал ей так просто покинуть ряды кающихся грешников. Зато Парису рядом явно стало еще хуже. Он позеленел и стал дышать ртом. Бедный парень в эти минуты получил годичную долю стресса.

— Ну ладно, решили отомстить. Бывает. Пробрались внутрь, чтобы кинуть в кровать порошок для чесотки или, там, краской все измазать. Очень умно и элегантно, не буду спорить. Десятилетние дети восхищенно аплодируют. Но вам, озаренным лучами собственного гения, не показалось, что драка в чужих комнатах — как-то чересчур? Нет? Не показалось? Ах, вы, наверное, думали, что наставник Немезис подарит за погром учительских покоев банку варенья и корзину печенья. Спешу вас огорчить — не подарит. Поэтому, даже в случае успеха, праздновать свою невообразимую глупость вы бы стали в Комнате Раздумий.

Парис только недоуменно моргнул, София напряглась, а вот Александр… О, его зеленоватое, потное лицо с печатью ужаса и обреченности вместо тысячи слов и коробки Рафаэлло говорило о практическом опыте.

Медей удовлетворенно подмигнул испуганному третьекурснику. Да, Комната Раздумий академии Эвелпид издавна служила цели поддержания дисциплины и нагоняла ужас даже на законченных смутьянов.

Достаточно небольшое, квадратов тридцать, помещение делилось на Светлую и Темную сторону. Светлая выделялась огромным солнечным пятном. Такая себе дорожка от солнечного луча, на которой любят лежать домашние кошки, только по всей половине комнаты. Темная представляла собой просто теневую сторону, ничего особенного… на первый взгляд. Вот только, и темная, и светлая сторона несли в себе отличный потенциал для испытания студента.

Безжизненный, едкий от своей сухости воздух светлой не давал нормально дышать. Злой солнцепек обещал солнечный удар уже через пять минут нахождения, кожа высыхала и трескалась за жалкую четверть часа. Чтобы поддерживать минимально комфортное существование, приходилось знать кучу специфических заклинаний, быть мастером внутренней магии или постоянно держать Вард. Особым образом, так как обычный полностью выпивал все силы за полтора-два, максимум три часа.

Темная сторона встречала неудачника жутким, высасывающим силы холодом. Никакого серьезного минуса, температура не падала ниже нуля, однако специфика условий делала нахождение там еще хуже, чем при трескучем якутском морозе. Дыхание звенело в воздухе хрустящими льдинками, каждый вдох болезненно морозил носоглотку, кожа быстро немела, без растираний или специального заклинания наступало обморожение, а пол казался до того скользким и холодным, что любой шаг мог окончится падением, а любое касание, хоть в одежде, хоть без, отдавалось болезненным морозным ожогом.

Обычно, студентов закрывали туда на пять, восемь или двенадцать часов. Совсем уж тяжелых случаев в последние семь-восемь десятков лет не случалось, а все остальное вполне лечилось в школьном терапевтирионе. Хотя особенно злостные студенты порой страдали от последствий многие месяцы. Еще бы: некоторые пробовали метаться между сторонами, что всегда заканчивалось очень плохо.

Медей уже открыл рот, чтобы продолжить давить на студентов, но в этот момент на его кровати завозилась Никта. Она дернулась, издала жалобный стон, тяжело открыла глаза, перевернулась и выпрямилась на кровати. Девушка поморщилась от яркого дневного света, прерывисто вздохнула, схватилась за голову-

— Ну что, готова к отчислению? — ехидно спросил Медей у Никитоса, пока она медленно водила своим осоловелым взглядом между ним и тройкой бутузов.

— Что? — моргнула она, а потом на нее снизошло ОСОЗНАНИЕ того, где она находится и как она попала.

— Н-нет, я не… — залепетала она под его прищуренными глазами и холодной, злой усмешкой первых дней попадания в новеллу.

— Встать! — резко бросил он.

Ее тело вскочило на пол, словно подброшенное пружиной. Ученицу повело в сторону, однако она смогла в последний момент восстановить равновесие.

Медей ткнул пальцем в троицу штрафников и она молча, с испуганным, ошалевшим видом присоединилась к ним на коврике.

«Отлично, „зебра“ не качает права. В кои-то веки. Всего лишь потребовалось сбить остатки воинственного настроя, пока она не вдупляет обстановку, нагнать быстрого страха и сломить волю к сопротивлению ее и так глупого, а теперь еще и медленного, после обморока, сознания», — довольно покивал себе Медей.

— Ах, ты так много пропустила, дорогой мой Никитос…

Девушка дернула головой, точно норовистая лошадь, но один-единственный взгляд на наставника остудил ее достаточно, чтобы боязливо втянуть голову в плечи.

«Эх, никогда не надоест дразнить ее тупой кличкой. Надо и остальным моим студентикам придумать свои милые, уютные прозвища. Ну, как-нибудь потом».

— Мы как раз обсуждали, насколько гнилой, мерзкий, бесстыдный поступок… по мнению наставника Немезиса и наставницы Колхиды, разумеется, вы сотворили.

Медей намеренно преподнес это так, словно они знают о случившимся, тем самым вырвал из Никты полузадушенный вопль. Она подняла на него испуганное, потное от страха лицо. Губы дрожали, в глазах стояли слезы, руки сжались в кулак — из-под стиснутых пальцев сочилась кровь.

— Н-нет, только не они… — выдавила она, пока первые робкие дорожки не потекли по ее щекам.

— Ой, да ладно тебе, неужели ты не рассчитывала их впечатлить? — притворно удивился Медей, — не волнуйся, тебе это полностью удалось! — он сверкнул улыбкой, — такого случая я не помню за все пять лет моего стажа наставничества.

Медей одобрительно похлопал ее по плечу рукой. Девушка застыла, капли слез все еще сочились из ее глаз, но она не впала в истерику, как рассчитывал наставник. Нет, у нее осталось достаточно самообладания, чтобы перевести процесс вовнутрь, а пока строить аристократическую мину. Медей буквально видел в ее глазах, как она кричит и плачет внутри, но снаружи ее лицо оставалось маской.

«Какая интересная выдержка», — с ноткой разочарования подумал он и обернулся к остальным студентам.

Пока он чихвостил обморочную зебру, эти гнидогадойды слегка вздохнули и принялись обмениваться взглядами. К сожалению, даже в таком тяжелом состоянии она не стала извиняться, пусть и отводила глаза, краснела от злости после каждого сравнения с ворами, убийцами и бесчестными некромантами, кои даже Адиманта заставят побледнеть от ужаса, а также дрожала перед намеками на отчисление. Крепкий орешек.

— Да-а, вижу, вы ничуть не раскаиваетесь. Ни одного слова извинений, ни одной попытки искупить содеянное. Ах, почему-то я совсем не удивлен. Но знаете, что самое преступное во всем этом эпическом провале? Не ваша вопиющая некомпетентность. Даже не чудовищное нарушение правил Академии. Нет. Это то, что вы не смогли ответить за свои поступки. Не пошли до конца, сдались на вшивом демоне. Только Александр все еще пытался с ним бороться. Остальные лишь отмахивались заклинаниями и выискивали способ смыться оттуда, как псины после удара палкой. И за это вы достойны любого наказания.

Он сделал паузу. Дал каждому слову впитаться в их суть, ударить по самому болезненному месту мага — чувству гордости, чувству элитаризма.

А вот теперь их снова проняло, не хуже чем в первые минуты, когда юные ученики испуганно жались друг к другу, после того, как смерть помахала им рукой прямо перед лицом.

— Итак, сначала я назначу наказание за порчу кабинета. В конце-концов, если вас отчислят, то где мне брать драхмы, чтобы награждать достойных студентов?

Никта разрыдалась.

Она начала всхлипывать сразу после того, как присоединилась к компании на коврике, но теперь слезы разочарования, слезы гнева на себя, тоски, рухнувших надежд потекли сквозь всю ее волю и самолюбие, посыпались жемчужными каплями на пятна гари. Парис рядом с ней прикусил щеку так, что сквозь сомкнутые губы потекла струйка крови, но подавил крик. Лишь придвинулся ближе к подруге, сжал ее ладонь в своей.

А потом этот стойкий оловянный солдатик окончательно превысил лимит расстройства и стресса: Париса вырвало на пол.

— А-А-А, мой любимый коврик! Что ты делаешь, чертов-

— Б-буэ!

— А-А-А!!! И ты туда же, полосатая гадость!

Из-за запаха вырвало и Никту. То, что они все еще держались за руки, придавало картине сюрреалистический вид

«Мерзкие сволочи! Вот уж кто точно не доживет до пенсии. Как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси…» — пришлось вызвать мимов для уборки, а также дать воды внезапным блевунам.

Правда, девушка больше глотала слезы, чем воду, икала и разбрызгивала воду в кружке трясущимися руками. Остальные двое переживали свой катарсис и почти не обращали внимания на обстановку.