Макар Ютин – Магия, кофе и мортидо 3 (страница 17)

— Что вы как неразумный отрок? Все решили без них, как нам удобнее. А Киркея сможет убедить в своей точке зрения даже злобного агоранта… гм, — она неодобрительно покосилась на Медея, — даже Великолепную Идалию, если поставит себе такую цель.

— Действительно. Ах, такая прекрасная роль, я вам так благодарен, наставник Аристон, — Медей усилием вызвал на лице улыбку номер шесть, «слезливая восторженность», — однако подготовка к урокам отнимает столько времени, что я… — с придыханием продолжил он

— Будете освобождены от патронажа общества изучения иномировых сущностей, — мстительно продолжила Колхида, — все равно, с выпуском третьекурсников, в нем больше никто не состоит. А новые студенты вряд ли захотят идти в общество под вашим началом. Видите, сколько свободного времени у вас нашлось?

— О, как удачно все складывается, да, Медей, да, ну да же, да?

— Да, — севшим голосом ответствовал разбитый в пух и прах наставник.

Рыжая пакость успела приспособиться к его новой тактике и теперь сначала подождала, пока он сам не закопает себя стилем: «ах, хотелось бы, но дела-дела», а потом пустила парфянскую стрелу.

«Ну все, прелость, жди сегодня в кровать демона, насылающего чесотку. Пока проснешься — вся будешь, как лишайный кот: с царапками и проплешинами», — угрюмо подумал он.

Соответствующая тварь в бестиарии алалаха и вправду имелась. Осталась сущая мелочь: когда Колхида докопается до причин — найти железное алиби, что наставник призывов тут не причем.

«Ладно, придумаю что-нибудь менее очевидное. О, а вот и хорошая идейка появилась. У нее же как раз завтра урок у второкурсников…»

Аристон снова взял своего усталого друга под локоть и потащил обратно. Картина: «дама с собачкой», дубль два, вызвала веселые хмыканья остальных.

— Ждем вашего гениального выступления, — Павсаний помахал им ручкой на прощание.

Его локоть, которым наставник опирался на столешницу, подозрительно затрещал, а потом с оглушительным грохотом раскололся напополам. Внезапная вспышка магии сорвала в безудержный полет свитки, листки и папирусные огрызки со всех соседних столов, разбросала мелочевку, взлохматила и так нечесаные пряди Колхиды, попутно привнесла в них щедрую темную полоску из опрокинутых чернильниц.

— ПАВСАНИЙ!!! — дружно заорали на него две фурии, после чего Аристон поспешно захлопнул за собой дверь.

БУМ!

Что-то врезалось в деревянное полотно изнутри, раздались крики о помощи, но Медей с Аристоном, не сговариваясь, молча пошли вперед.

Зал для выступлений не слишком отличался от той комнаты, где их с Аристоном песочили коллеги за пьяный загул в местный Чернобыль. Просторнее раза в три, кресла в пяти рядах перевалили за две сотни, но все равно витала уютная, камерная обстановка. Плотные фиолетовые шторы, запах свежей стружки, нотки красок и волнительный гомон студентов, что окружили Киркею, как цыплята курицу-наседку.

Медей невольно застыл на пороге, его лицо потемнело от одной давней, невыразительной сцены. Сущая мелочь — выступление дочери его старшего брата. Его самого привели туда родители незадолго до их смерти — последняя попытка сохранить связь с семьей.

Девочка неуклюже пела в составе хора таких же долговязых бутузов в самом начале пубертата. А потом стеснительно мялась, отворачивала лицо и косилась на одноклассников, когда брат с любовью и гордостью прижимал ее к себе.

Безыскусная бытовая зарисовка в то мгновение ударила ему под дых сильнее любого коллектора. Он не подошел к ним, как сделали родители — слишком чужой на этом празднике жизни. Всегда чужой, с детства до самой смерти и немного за ней.

Нет, он не завидовал брату. Не ему, не им, не семье конкретно. Может быть, самому течению жизни. Другой реальности, где вещи и друзья не ломались с одинаковой скоростью, не уходили в никуда, и не нашлось никого, кто бы мог вытащить будущего Медея из его деструктивного цикла. Кто бы искренне обнял, прижал к себе. Показал, что он еще кому-то нужен. Просто так, в смысле личности, а не денег в долг или по формальному родству. Старики умирают не от старости — а от одиночества и отсутствия смысла. В таком ключе его болезнь — всего лишь неизбежная данность.

«Поэтому люди и заводят собак — чтобы не остаться один на один с космической бездной бесцельного существования. Как писал один француз: „Если к сорока годам комната человека не наполняется детскими голосами, то она наполняется кошмарами“».

Он вздохнул, покачал головой и содрал с лица выражение угрюмой меланхолии, как сдирают подсохшую корку с болячки — резко, с импульсом боли и брезгливым удовлетворением. В конце-концов, он — вечно улыбчивый наставник Медей, а не умирающий в хосписе Гэри никчемный иностранец. Он молод, здоров. Главное — он чувствует биение жизни, радость от существования, от познания магии, от интересных сцен вокруг и от эмоций окружающих. Можно ли желать большего?

— О, наставник Медей, наставник Аристон! — Киркея помахала им рукой, почти незаметная на фоне возвышающихся, как скалы, студентов.

Маленькое тельце подпрыгивало от энтузиазма, глаза лучились солнечными зайчиками. Она стояла спиной к окну и сияющий, яркий ореол подсвечивал контуры ее фигуры, превращал аккуратную прическу в жидкое золото. Ученики вокруг улыбались и спорили, махали руками…

Пока не заметили прибытие их пары. К счастью, сам Аристон не обратил внимание на заминку приятеля, а Медей полностью скрылся за его спиной, так что никто не распознал его выражение лица, пока он не привел себя в привычный вид.

— Приветствуем наставника Аристона. Приветствуем наставника Медея! — первокурсники выкрикнули с энтузиазмом и вразнобой, глаза опасливо косят на мускулистые стати тренера, третьекурсники — заезженно и с ленцой, зато слитно.

«Вот оно, преимущество палочной дисциплины. Меня они так не приветствуют. М-да, недоработка. Следует побыть надзирателем, нет, укротителем, да что ж такое, воспитателем. И вбить в них почтительность. Ба, какие мои годы. Успеется».

Как гласила память отродья, пьесу ставили аккурат в день, когда праздновали Таргелии, великий местный праздник, схожий по значению с православной Пасхой или тем великим днём, когда сербы заняли Жепу.

«То есть, сама постановка будет примерно через полтора месяца, в самом начале июля».

— Мы как раз успели выбрать подходящую пьесу, и раздать роли, и… — Киркея мягко ввела их в курс дела, пока остальные студенты вздрагивали от фигуры Аристона и настороженно хмыкали при виде Медея.

Впрочем, большинству это быстро надоело, поэтому студенты разбрелись тремя все время дрейфующими группками. Четыре третьекурсника и вовсе лишь мазнули по Медею равнодушными взглядами, поздоровались с легкой настороженностью да вернулись к обсуждению ролей — с самодовольством говорили первокурсникам, как ходить, как поворачиваться.

Последних набралось аж семь человек. Благо, ни проблемного Никитоса, ни гэ героини с ее пристяжью не случилось. Из его подведомственного архетипа тут находились лишь харизматичная деревенщина Гектор да дриада Доркас.

Киркея быстро показала свои таланты — неловкость от присутствия двух не самых приятных наставников еще не успела отравить их маленькое общество, а наставница уже умело нарезала дела, распространила атмосферу суетливой деловитости на все вокруг, вернула приятный энтузиазм общего дела.

Медей сам не заметил, как принялся переписывать реплики своей роли с потрепанной книжки в личную тетрадь. Попутно он вносил правки, дополнения и в целом думал, где тут может выйти затык на сцене. Первая же проблема нарисовалась с ролью вдовы убитого правителя, Меропы. Как показать правильно сцену, где она прячет сына в чужом государстве? В прошлых выступлениях просто убирали ребенка под произвольные декорации, это выглядело смешно и царапало восприятие зрителей, но у Медея появилась идея получше. Однако, стоило ему обратиться к ближайшему третьекурснику с предложением…

— Изменить? Зачем? О, новое видение, разумеется. Пфф, все знают ваши таланты, так что давайте обойдемся без нововведений, — презрительно бросил он прямо в лицо обескураженному наставнику.

«Значит, Демарат никому не сказал ни слова. Какой милый пупсик. Со следующим я так сдерживаться не буду!» — раздраженный таким явным пренебрежением, он на мгновение забыл, что и сам не поддавался гиподиадоху ни единой секунды.

Однако его визави не повезло: их диалог случайно услышал водонагреватель.

— Да как ты смеешь так обращаться к наставнику! — борода Аристона гневно встопорщилась, глаза налились кровью, пальцы заскрипели, плотно сжатые в кулаки.

Студент не ожидал такого эмоционального взрыва. Он побелел как простынь, когда над ним нависло два метра чистого гнева и обещания сгноить на тренировках.

— МОЖЕТ ТЫ И МНЕ СКАЖЕШЬ ПРО ТАЛАНТ В ЛИЦО⁈

Если что и ненавидел Аристон сильнее, чем слабость или некомпетентность — так это насмешки над чужими усилиями, над данным Богами даром, над степенью одаренности. Потому что сам чуть не стал их жертвой. Ведь в момент своего судьбоносного разговора с Медеем, он почти отказался от своей мечты. Просто плыл по течению, чах и хирел от безрадостных будней.

Именно этот странный, неприятный, саркастичный, да что уж там, забавный, талантливый и дико интересный наставник вытащил Аристона из болота повседневности, в которое он так неотвратимо погружался. Медей вдруг ворвался в его жизнь, показал себя с другой стороны и в настоящем бою, и на дуэли. Растоптал, словно слабое, безвредное пламя представления о нем, опроверг все злые слухи, вдоволь посмеялся и над ними, и над теми, кто в них безоглядно верит.