Магнус Спрингс – Резонанс (страница 2)
– Слыхал-слыхал, – ответил я. – Да только у меня тут свой футбол, с антеннами и отчетами. Я скоро этой книжицей, – я указал на отчетный журнал. – Буду как заправский футболист чеканить.
Егорыч издал небольшой смешок.
– А всё-таки, Егорыч, что там у вас говорят про эту… Припять? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее.
– Да черт его знает, Аркадий, – вздохнул Зубов, разливая еще по одной. – Народ шепчется, что вроде как все еще хуже, чем нам рассказывают. Много хуже. У меня сосед вон на скорой работает, так он, говорит, хотели их всех туда направить, под Киев. В полной, вроде как, защите.
– Защите? – не сдержав удивления спросил я. – Защите от чего?
– Вот и я о том же! Пойди разбери, чего у них там. Может болезнь новая какая, а может еще чего. Люди-то вон хворают.
Он залпом опустошил стакан и крякнул.
– Кстати! – вдруг сказал он, залезая в свой рюкзак. – Вот, держи!
Он вручил мне крепкую пачку пожелтевших газет, перевязанную бечевкой.
– Свежак! – довольно улыбнувшись сказал он. – «Правда», «Труд», «Советский Спорт»… Тут такое, поди, у тебя на вес золота, хе-хе!
– Спасибо, Егорыч, выручил, – искренне поблагодарил я. – Будет хоть чем печку растапливать, когда дрова кончатся.
Некоторое время посидели молча. Я вертел в руках новоприбывшие газеты, осматривая их на предмет чего-либо интересного, пока Егорыч доедал сало. Естественно, по интересовавшей меня теме найти что-то не представлялось возможным.
– Ладно, Петрович, – сказал он. – Пора мне дальше лететь, у меня тут еще две точки.
– Ну, удачи! – сказал я, пожимая ему на прощание руку.
Я стоял на промёрзшей земле, пока рокот винтов не затих вдали, и Ми-8 не растворился в бескрайней белизне неба. И тишина, которую он разорвал своим прилетом, вернулась. Но теперь она была другой. Не спокойной. А звенящей, тяжелой, давящей. Будто из комнаты, полной людей, все разом вышли, и ты остался один. Холод пробрался под тулуп мгновенно, словно только и ждал своего часа. Я вернулся в свою каморку, сел за стол и невидящим взглядом уставился на остывающий стакан. Темнело. После этого обхода, пожалуй, не будет лишним проверить эфир. Может, будет хоть какая-то информация о событиях с большой земли… Потому что это все, мягко скажем, весьма и весьма необычно. Да и предчувствие какое-то… ну, недоброе.
Последний обход я совершил на автомате, мысли путались. Снег скрипел под валенками с каким-то особым, зловещим хрустом. Ветер выл в проводах антенны, и мне казалось, что это не ветер, а чей-то плач. Вернувшись, я запер дверь по старой привычке. Налил в стакан водки, которую сегодня привез Зубов, но… пить не стал. Пусть пока рядом будет – на всякий случай. Итак, цель на сегодня была относительно простой и понятной – пробиться сквозь помехи к какому-нибудь «Голосу Америки» или поймать служебные частоты, чтобы узнать, что на самом деле стряслось. Я надел старые, потертые наушники ТДС-3. Их амбушюры, когда-то мягкие, давно задубели от времени и холода. Щелкнул тумблером питания. Загудели трансформаторы, ожили лампы в усилителях, заливая каморку теплым, янтарным светом. Это был мой ритуал. Медленно, очень медленно, я повел ручку верньера, вслушиваясь в привычное шипение. Белый шум Вселенной. Для кого-то – просто помехи. Для меня – музыка. В этом хаосе звуков мой тренированный слух различал всё: далекие грозовые разряды над Атлантикой, гул полярных сияний, морзянку какого-нибудь рыболовецкого траулера, заблудившегося в Баренцевом море. И где-то среди всего этого я искал… другое. Долго и упорно я крутил ручки, щелкал тумблерами, но большинство частот молчали или были забиты ровным, низким гулом, похожим на гудение гигантского трансформатора. Я уже почти отчаялся, когда на одной из закрытых правительственных волн стрелка амперметра дрогнула… Я замер, прислушиваясь. Сквозь треск и помехи пробивались обрывки фраз:«…зона три… уровень зашкаливает… дозиметры отказывают…»«…сбрасывайте бор и песок… повторяю, бор и песок…»«…семьсот рентген в час… верная смерть… запрашиваем эваку…»
Я слушал, и по спине пробежал колючий холодок. И чего ж там такое стряслось? Семьсот рентген? Неужели … мирный атом… дал сбой? Техногенная катастрофа на электростанции? Быть такого не может…
Но дальнейшее прослушивание лишь уничтожило мои сомнения. Картина, которая вырисовывалась из этих обрывков, была чудовищной. Я машинально потянулся к магнитофону и нажал на запись. Эта информация была слишком важна, чтобы просто упустить её. Переварить это… было нелегко. Сколько людей уже погибло и погибнет еще? Да, вот тебе и мирный атом… Я сидел, откинувшись на стуле, и слушал эти отчаянные голоса, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Моя работа здесь, на этом замерзшем краю света, казалась такой бессмысленной по сравнению с тем, что происходило там. Я уже не пытался разобрать слова. Я слушал общую картину – хаос, треск, панику, застывшую на магнитной ленте. Но в какой-то момент посреди всего этого хаоса мое профессиональное ухо уцепилось за некую… деталь, если так можно выразиться?
Это было почти незаметно. На долю секунды, поверх криков и статических разрядов, промелькнул посторонний гармонический обертон. Чистый, почти математически выверенный. Будто кто-то ударил по крошечному камертону. Он прозвучал и тут же утонул в общем шуме. Я лишь мотнул головой. Скорее всего, то был акустический обман, порожденный недосыпом и, возможно, паленой водкой Зубова. Но, тем не менее, ради интереса я решил мотнуть ленту на то самое место, где, вроде бы, послышалось что-то необычное. Треск, снова треск. Крики, стоны… Ужас. И… И вот… опять. Тот же самый чистый тон. Но он… не напоминал фон, шум или помеху. Он вообще не был похож ни на один из известных мне сигналов. Он был… каким-то чужеродным, что ли? Это странно. Залпом опрокинул стакан, который я на всякий случай поставил рядом. Пригодился.
Забыв про все, я наклонился к приборам. Я включил осциллограф, вывел на него сигнал с магнитофона и начал раз за разом прокручивать момент записи со странной помехой. На экране, посреди хаотичных «гор» и «ущелий» человеческой речи и шумов, я увидел её. Тончайшую, едва заметную волну, которая пронзала весь этот шум. У неё была строгая, повторяющаяся структура. Это не было случайностью. По крайней мере, так мне казалось. Я пытался отфильтровать сигнал, старался как-то усилить, прогнать через фильтры, но… тщетно. Он был слишком слаб, слишком похоронен в этом всем шуме. Все, чего я добился, это возможности прослушать его более-менее изолированно. Но это не было музыкой или речью. Это были три коротких тональных сообщения с идеальной паузой между ними и разной высотой. Раз-два-три. И все.
За окном светало, а я все думал, что же это такое было. Военный передатчик? Побочный эффект от какого оборудования ликвидаторов? Редкий атмосферный феномен, вызванный выбросом радиоактивных частиц в воздух? Я перебрал десятки логичных и рациональных вариантов, но… уверенности по-прежнему не было – это могло быть все что угодно, да хоть все вместе и сразу. И все же ни один из них не объяснял чистоты этого сигнала. Его идеальной, математической природы. Он был слишком… правильным.
Последующие несколько суток я буквально работал на износ – весь мой режим ускорился в несколько раз. Сон стал роскошью, еда – топливом, а монотонная работа – досадной помехой. Я старался максимально быстро закончить обходы, чтоб подольше посидеть за оборудованием. Раз за разом старался я уловить тот самый таинственный сигнал, но теперь на этих частотах не было ничего – ни ликвидаторов, ни криков, ни даже шума. Просто пустота. Видимо, переключили или зашифровали канал связи. Я прочесывал соседние диапазоны, надеясь, что они просто сменили волну. Но и там была лишь мертвая, безжизненная тишина. Я сидел в наушниках часами, до боли в ушах, до ряби в глазах от созерцания ровной зеленой линии на осциллографе. Ничего. Оставалось лишь сидеть и гадать, что же это было. Да и было ли вообще. Кто знает, что со мной могло произойти за столько времени в изоляции…
А потом, на третий или четвертый день этого безумия, когда я уже был готов сдаться, я заметил кое-что еще. То, что ускользнуло от меня в первые дни, заслоненное отчаянной надеждой. Тот низкий, ровный гул, который я списал на помеху от ЧАЭС, тот самый фон, на котором, как на холсте, проявился странный сигнал – он тоже исчез. Не сразу. Я отмотал записи предыдущих дней. Он угасал постепенно, час за часом, словно затухающее эхо огромного взрыва, становясь все тише и прозрачнее, пока не растворился в общем шуме окончательно. Я снял наушники… Хм. А что, если…
В памяти всплыли строчки из тетради Виктора Сергеевича, которые я раньше считал поэтической метафорой:
Катализатор, значит… Похоже, что некая авария им и стала. Рискну предположить, что… он на несколько дней изменил фоновое излучение на тех самых «резонансных частотах», о которых писал учитель. Вероятно, выброс изотопов в воздух? Он создал идеальные условия. Я вернулся к столу и включил магнитофон. Три ноты. Раз-два-три. Они стали моим наваждением, моим проклятием и единственным доказательством того, что я не сошел с ума от одиночества. Я вычерчивал их осциллограмму на миллиметровой бумаге, снова и снова. Они были слишком идеальны, чтобы быть случайностью. Слишком чисты. Одна часть меня говорила: «Оставь ты это дело, Петрович. Гоняешься не пойми за чем. Просто помехи. Забей, забудь, оставь». Но другая сопротивлялась: «здесь все не просто так. Ты же слышал. Видел».