Магнус Спрингс – Резонанс (страница 1)

Магнус Спрингс

Резонанс

Пролог

Семь лет.

Семь лет я сижу тут, на этой промерзшей и богом забытой метеостанции. Они отправили меня на Купол-4 в надежде, что я, быть может, сломаюсь, замерзну или, вероятно, стану одной из шестеренок механизма, который мне поручено обслуживать? Что я пропитаюсь насквозь льдом, дизельным выхлопом и дымом от печки? Не знаю. Но уже явственно ощущаю: я – часть этого места. Ну, или оно – часть меня.

Моя дневная рутина не могла назваться простой, но была уже отточена до автоматизма. Подъем в семь утра по будильнику, кружка цикория из пакета – настоящий кофе Зубов привозит разве что под Новый год, да и то не всегда. Дальше – обход. Натягиваю тулуп, валенки, ушанку и выхожу в заснеженную пустыню. Обслуживать антенну Гроза-М. Здоровенная махина, которая слепо смотрит куда-то ввысь, куда-то очень далеко. А я слежу, чтоб так оно дальше и оставалось. Проверяю уровень масла в редукторах поворотных механизмов, которые не поворачивались аж с семьдесят девятого, счищаю снег и наледь, прогреваю двигатель резервным дизель-генератором. А после всех этих нехитрых процедур пишу в журнал неизменные слова: «Давление в норме. Температура в норме. Отклонений нет». И так каждые 4 часа. Работа, в общем-то, не сложная, но монотонная.

«Монотонная»… Это как девиз моей нынешней жизни. Каждый божий день одно и то же… С тех пор, как Виктора Сергеевича упекли бог знает куда, изменилось почти все – сотрудников раскидали по разным предприятиям и понизили в должности, премии отобрали, а контракт заставили продлевать на многие годы чуть ли не под дулом автомата.

А меня вызвали в тихий кабинет на Лубянке. Никаких криков. Никаких угроз. Просто человек в сером, безликом костюме с такими же безликими глазами. Он молча положил передо мной два документа. На одном – приказ о моём назначении инженером-смотрителем на объект «Купол-4» сроком на десять лет. На другом – ордер на мой арест по статье «Разглашение государственной тайны и антисоветская деятельность».

Вот так я тут и оказался. Метеорологическая, значит, станция. На базе бывшего оборонного объекта. Проверяю счетчики, прогреваю двигатели, встаю по будильнику, жую консервированное хрючево и раз в полгода езжу на двухнедельный отпуск в родной город. Жалование, по правде сказать, было весьма и весьма нескромным, однако тратить его было совершенно некуда. Авто, недвижимость – зачем, если я все равно нахожусь тут, вдали от цивилизации? Оставить потомкам? Что ж, семью с таким графиком все равно не сколотить. Оставалось надеяться, что когда срок контракта выйдет, меня, наконец, отпустят в чистое поле, а до того момента можно было бы отложить солидную сумму. Вряд ли, конечно, оно так будет, но именно этой мыслью я порой себя и успокаивал.

Да, это была капитуляция, унижение. Но… Все эти мысли о деньгах и повседневности – так, жвачка для ума в перерывах между циклами дневной рутины. Один из способов занять голову. По-настоящему вдохнуть получается лишь ночью.

Когда последний обход сделан, запись внесена в журнал, а до следующего будильника еще три с половиной часа, я запираю двери своей каморки на все возможные засовы и замки. Мир снаружи перестает существовать, а я наконец могу вспомнить кем я был до… этого всего.

Я достаю из-под кровати пыльный деревянный ящик. В нём – всё, что осталось от прошлой жизни. Несколько уникальных германиевых транзисторов. Потрёпанная тетрадь Виктора Сергеевича в клеточку. И пожелтевшая фотография. На ней мы с ним стоим у первого прототипа. Учитель что-то увлечённо мне объясняет, а я, молодой идиот, смотрю на него с благоговением.

«Знал бы ты тогда, Аркаша, куда приведёт тебя эта дорожка. Подписал бы тот контракт? Или выбрал бы тюрьму, как он? Нет. Струсил бы. Как и тогда».

Я отодвигаю фотографию в сторону. Нечего бередить старые раны. Я надеваю наушники ТДС-3. Щёлкаю тумблером.Привычное шипение. Белый шум Вселенной.

Моя задача, казалось, одновременно проста и одновременно невыполнима. Учитель считал, что где-то в этом бесконечном шуме радиоволн и частот есть некое эхо. Сигналы из… дополнительных измерений. Слабые, едва заметные. Он полагал, что их возможно вытащить только в том случае, если удастся подобрать так называемый «резонансный ключ». Вот, семь лет я и пытаюсь найти этот самый ключ. Кручу настройки, перебираю частоты. Фильтры меняю. Порой кажется, будто я и правда что-то слышу: ритмы, структуры в хаосе.

Вот оно! Кажется, есть…» – мысль вспыхивает в голове, сердце замирает. Я замираю, записываю на ленту, часами анализирую на осциллографе.

«Идиот. Опять. Это же просто гармоника от передатчика с Диксона. Ты её уже сто раз слышал».

Каждый раз – разочарование. Горькое, как остывший цикорий. Иногда хочется всё бросить. Разбить эту проклятую аппаратуру топором, который стоит у печки, и до конца своего срока просто тупо смотреть в стену.

Периодически я открываю останки дневника Виктора Сергеевича, но… содержание оставляет больше вопросов, чем ответов. Точнее, оставляет лишь загадки.

Так проходят недели. Месяцы. Зима сменяется коротким, яростным летом, когда тундра взрывается красками, а потом снова уступает место бесконечной белизне. Прилетает и улетает Зубов. Я получаю письма от сестры, в которых она пишет о племянниках, о новом телевизоре, о жизни, которая идёт где-то там, без меня. Я отвечаю короткими, стерильными фразами.

Глава 1

Я заканчивал очередной из тысячи обход, когда внезапно нагрянул Зубов на своем неизменном фирменном вертолете. На секунду ощутил что-то похожее на облегчение – хоть какой-то живой человек в этой ледяной тайге, пусть даже это и… Зубов. Пахнущий перегаром, солярой, но и… Большой землей.

– Подзадержался, – подумал я, щурясь на темную точку в белесой дымке. И впрямь. Неделю назад должен был прилететь, двадцать восьмого числа. Ну, припасов вполне хватало, поэтому и не критично.

Вертолет устало плюхнулся на нерасчищенную посадочную площадку, взметнув тучу снежной пыли. Дверь открылась, и из нее вывалился тучного телосложения мужчина. Краснолицый, плотный мужик лет пятидесяти – это был Зубов.

– Здорово, отшельник! – прогремел он, протягивая мне свою широченную ладонь. Его голос, усиленный эхом от построек, показался мне оглушительным. – Не замерз тут к едрене фене-то?

– Привет, Егорыч. Держимся, – стандартно ответил я. – Чего с опозданием? Неделю уж как должен был прибыть. Погодка, поди, нелетная?

Зубов отмахнулся, и мы усердно, скользя на снегу и кряхтя, принялись таскать ящики с консервами и мешки с крупой на склад. Воздух наполнился забытыми запахами: картона, типографской краски с газет, даже едва уловимым ароматом свежего хлеба, который он, наверное, ел перед вылетом.

– Да уж, погодка так погодка, – сказал он. – Ты ж радио слушаешь, да? Значит, небось, слыхал, нет? В Киеве, вон, переполох какой-то. Всех вывозят, эвакуация. А по телевизору молчат, вроде как и не происходит ничего. Нас вот и держали, не давали на вылет разрешения. Чегой-то в Припяти там у них произошло, по слухам.

Что-то произошло? Странно. В эфир последние несколько дней я не выходил – апатия и усталость искать то, чего, скорее всего, и не существует вовсе. Возможно, потому и не слышал ничего.

Он вытащил из вертолета ящик водки – свой неизменный презент, чтоб, как он выразился, «со скуки тут мне не помереть», хотя с таким подходом я тут скорее сопьюсь, чем помру со скуки. Да и хрен бы с ним. Чего за инцидент такой, что аж эвакуацию объявили? Хотя меня уже ничем не удивишь…

С Егорычем мы посидели где-то с час, выпили по стакану беленькой, пообщались. Наконец-то станция хоть немного ожила: шум, суета, запах табака – то, чего я так долго не ощущал, ворвалось в мою жизнь кометой. Немного, конечно, стыдно признавать, но я был рад прилету Егорыча.

– Ну, за встречу, Петрович! – Зубов с видимым удовольствием опрокинул в себя граненый стакан. – Как ты тут один кукуешь, ума не приложу. Я бы через месяц волком завыл. Даже не волком – я бы с белками уже б заговорил!

– Привык, куда деваться… да и белок тут все равно нет, – хмыкнул я, сделав глоток. По пищеводу и дальше, в желудок, разлилось приятное жгучее тепло. – Тут тихо, не лезет никто. Мыслей много думать можно.

– "Мыслей", – передразнил он меня. – Знаем мы эти мысли. От них только седина да тоска. Я вот когда в отпуск ездил, в Сочи, так там знаешь какие мысли? Где пива холодного достать да на какой пляж пойти, чтоб девки позагорелее были. Вот это мысли, я понимаю! А ты… Эх, Петрович, Петрович… Закопал ты себя здесь.

Я промолчал. Что ему ответить? Что эти "мысли", которые он презирает, – единственное, что у меня осталось? Что каждую ночь я погружаюсь в мир частот и модуляций, пытаясь докричаться до… до сам не знаю чего? Что эта "тишина", которую он боится, для меня наполнена шумом, помехами, сигналами, в которых, может быть, что-то есть? Он бы не понял. Для него я – чудак, ссыльный, добровольный зэк. И, в общем-то, он прав. А с другой стороны – что мне оставалось делать? Впрочем… я уже привык – родственники такого же мнения обо мне. Разве что они не знают всей истории.

– Тихо ему, – хмыкнул Егорыч, нарезая сало прямо на газете. – А бабы? А кино? А футбол, в конце концов! "Спартак" опять "Динамо" натянул, слыхал?