Магдалина Шасть – Он хороший (страница 43)

Большие деньги привлекали опасных стерв.

Олеся сходила с ума от неопределённости и… горя.

Глупая кукла, нежный «оленёнок», брюхатая, с глазами на мокром месте, она не могла конкурировать с вкусной, дерзкой, беспринципной тёлкой.

В тот день Костян почему-то решил поужинать дома.

– Константин Геннадьевич просит вас к нему присоединиться, – объявила Туша официально. Интересно, вылечила она свой триппер? Прям прописалась тут, у них.

У них? Олеся грустно усмехнулась. Нет никаких «их». Это дом Костяна, а она здесь никто, приживалка, временная игрушка.

– Скажи, что я сейчас буду, только переоденусь, – Олеся вздохнула. Что ни надень, она всё равно толстая, как бочонок.

– Константин Геннадьевич попросил, чтоб вы быстро пришли, – Туша глупо улыбнулась, – Он ждать не любит.

– Он точно «попросил»? Скорее уж «приказал», – взбеленилась Олеся. Туша глуповато заморгала, – Сейчас иду.

К столу Олеся подошла, уже будучи на взводе. Хозяин мирно поглощал рассольник, плюя на этикет и облокотившись на столешницу как невоспитанный мужлан. Такой точно никого не просит.

– Чё такая бешеная? – недовольно буркнул он, вглядываясь в Олеськино лицо, – Спала плохо? Садись, жри. Туша, налей Олесе Сергеевне рассольника.

– Я не голодна, – тихо ответила Олеся, но Костян её ответ проигнорировал.

– Папку твоего разжаловали, – сообщил он с улыбкой и положил в рот пару кусков тонко порезанного сала.

– Как? – Олеся ужаснулась.

– Так. Охуел в конец, стал права качать. Выперли его с руководящей должности, – казалось, Олеськино смятение Костяна забавляет.

– Но… а что же теперь…

– Хуй его знает. Я его в больницу определил, с инфарктом, – Костян налил себе в рюмку водки и хлопнул её одним глотком.

– Инфаркт? Опять? – Олеся задрожала. Папу разжаловали? А как же мама? Как Сонька?

– Пусть подлечится. Хотя… если честно, он мне надоел: вечно пьяный, на шею кидается, лобызается как баба. Синицкий мне больше не нужен, – сказал как отрезал.

Внутри Олеси похолодело. А она? Она тоже надоела?

– А я? – смолчать не получилось, – Я тоже вам надоела?

Костян внимательно на неё посмотрел.

– Родишь, а там посмотрим, на чё сгодишься, – ответил он равнодушно.

Олеська взбесилась.

– Бабу другую нашёл? – заорала она так, что прислуживающая им вышколенная Туша испуганно вздрогнула и поспешно выбежала вон, чтобы не становиться свидетелем их ссоры, – Сладко тебе с ней, да? Ебёшь её… рачком?! – Олеську понесло, и она треснула кулачком об стол, отчего рука Костяна подпрыгнула, и он пронёс ложку мимо рта, проливая рассольник на брюки.

– Ах ты, сука! – Костян вскочил и одним движением припечатал взбешённую Олеську спиной к стене, вцепился пальцами в её подбородок, – Я тебе ща рожу разукрашу. Забыла, кто ты есть, тупая шалава? Охуела, Синица?

– Ну и разукрась! Разукрась! – выкрикнула Олеська, задыхаясь от злости и ревности, – Она-то красивая, без живота, даёт, небось, по-всякому. Да чтоб ты хуй стесал об эту свою блядищу! Чтоб никогда и ни на кого твой хуй не встал! Чтоб…

Костян громко и весело заржал, а Олеська поперхнулась своей ненавистью и закашлялась.

– Чё, втюрилась в меня, сладкая? – спросил он сквозь смех, наслаждаясь её беспомощностью.

– Не дождёшься! – яростно выплюнула она, всхлипывая.

– Втюрилась, – Костян провёл по её губам пальцем, склонился над ней низко-низко, стал подозрительно серьёзным, – Это ты зря, сладкая, – он поцеловал её в висок, скользнул губами по щеке, слегка прикоснулся губами к её задрожавшим от его прикосновений губам, – Тот, кто теряет голову, всегда проигрывает, – шепнул, обжигая дыханием, – Запомни это. – Он резко её отпустил, а Олеся покачнулась. – Садись поешь, ты плохо выглядишь. Я не прихожу к тебе, потому что тебе скоро рожать… И брось ревновать. Любовь не для таких, как мы.

– Не для таких, как ты, – поправила его Олеся, – А я… нормальная, – она присела на краешек стула, стараясь унять бешено стучавшее сердце.

– Очень смешно, – Костян беззлобно улыбнулся, – Помнишь, ты говорила, что я баб только силой беру? Ну и как? Брал я тебя хоть раз силой? Сама давала, и ещё не раз дашь. Мне понравилось с тобой играть, мне ОЧЕНЬ с тобой понравилось, Олеся. Ты такая глупенькая, такая слабенькая на передок…

– А мне не понравилось, – фыркнула Олеся, задетая его оскорблениями, – Вы, Константин Геннадьевич, всегда быстро заканчиваете, а я настроиться не успеваю.

Костян треснул ладонью по столу, отчего тарелки подпрыгнули, Олеськин рассольник разлился и потёк ей на подол.

– Мало тебе меня, сладкая сучка? А вот возьму и пацанов приглашу, они тебя так отымеют, что ходить не сможешь, – в стальных глазах Костяна вспыхнул огонёк азарта.

– Не отдадите, – Олеся взяла ложку и зачерпнула ею суп.

– Это ещё почему? – Костян недобро усмехнулся.

– Вы после них брезговать будете, – она отправила ложку в рот.

– Да и хуй на тебя, – он налил себе ещё водки.

– Не-а, у вас штаны топорщатся, когда вы на меня смотрите. Вы ещё сами не наигрались, – Олеська приподняла брови и причмокнула губами.

– Ты смотри, какая дрянь, – Костян отправил рюмку в рот и скривился, – Пытаешься отыскать во мне человеческое? – догадался он, – Ты хоть знаешь, скольких таких, как ты, я проститутками сделал, глупая девка? Я вас, баб, ненавижу.

– Почему, Константин Геннадьевич? Разве вы никого и никогда не любили? – Олеся замерла от своей перешедшей все границы наглости – ей и правда было интересно, но она не знала, можно ли об этом спрашивать.

– Ты – принцесска, папина дочка, а я безотцовщина, тебе никогда не понять, что такое быть отребьем, бороться за жизнь. Я сам себя сделал, я пришёл в спорт за победами, я был сильный и принципиальный, но без блата и связей. Мне сказали лечь под папенькиного сынка, а я… не лёг. Вся моя карьера пошла по пизде. Невеста. Да, у меня тоже когда-то была невеста… сказала, что я дерьмо и ушла к моему другу. Я стал тренером, женился, но… всё снова пошло по пизде. А знаешь почему?

– Почему? – шокированная его откровением Олеся уставилась на него с испугом.

– Потому что моей прожорливой жене захотелось молодого мяса. Она загуляла с моим учеником, которому едва исполнилось восемнадцать. Знаешь, как я наказал свою жену, глупенькая Олеся Сергеевна?

– Как? – Олеся сглотнула.

– Ни одна баба не сделала для меня в жизни ничего хорошего. Даже моя мамочка. Мать променяла меня не елду своего сожителя, на огромную тушу, который пиздил нас каждую пятницу. Синяки не сходили с меня годами… Он издевался надо мной до той поры, пока я не научился давать сдачи. Единственное, чему мать меня научила: это молиться. Молиться, блять! Хоть кому-то в жизни помогла молитва, а, глупая ты дура? Бабы шантажируют нас любовью, а сами ложатся под тех, кому на них насрать. – Олесе нечего было сказать Костяну в ответ. Она и сама легла под равнодушного к ней Игоря. – И мне насрать на тебя и на твою блядскую любовь. А ну пошла отсюда, тупая кукла! И не смей реветь!

Костян стукнул кулаком по столу, и Олеся кинулась к себе, опасаясь его гнева.

В глубине души она была рада, что он ей открылся.

Но теперь ей стало по-настоящему страшно. Даже после того, что у них было, Костян её не пожалеет.

Глава 35. Обещание

Наступило лето. Беременная Олеся кое-как сдала сессию и вовсю готовилась к родам. Неповоротливая из-за огромного живота, с отёкшими ногами она изнывала от жары, вяло раскачиваясь в кресле-качалке. Услужливая Туша прикладывала к её вискам холодные компрессы и махала передником как опахалом.

Именно такую картину застал вернувшийся засветло Костян.

– Туша, брысь отсюда, – приказал он, шлёпнув девку по жопе. Туша ойкнула и смылась.

– Тебе самой не надоело на моей шее сидеть? – он сразу перешёл с места в карьер, и Олеся напряглась.

– Но я… – она стала заикаться.

– Всё ты правильно поняла, Синица. Есть работа, – Костян заговорщицки подмигнул.

– Но я… в положении, – от предположения, какую работу Костян ей нашёл, ей стало плохо.

– Идеально, – он вытянул губы в улыбке, от которой кровь стыла в жилах, – Извращенцев на свете много.

– Константин Геннадьевич, пожалуйста, не надо, не надо! Хотите я на колени встану? – Олеська вцепилась себе в волосы от страха.

– Встанешь, конечно, но не сегодня, – Костян весело подмигнул.

– Чем я разозлила вас… тебя? Ребёнок может пострадать… – Олеся захныкала.

– Прекрати ныть или я тебя ударю. Ты забыла на каких условиях я тебя взял? Ты – моя баба, моя вещь. Я забочусь о твоём неудачнике-отце, о… твоей маменьке…

– Ты… ты таскаешься к моей матери?! – Олеся вцепилась в подлокотники и попыталась приподняться на отёкших ногах, – Не смей трогать мою мать! Не смей трогать Соньку!