Магдалина Шасть – Он хороший (страница 39)

– Я не хочу! Не хочу! Я отдам… отдам… – она никак не могла произнести то самое слово.

Костян остановил облизывающегося, уже готового к ебле Зюзю рукой.

– Стой, животное. Чё ты там бормочешь, сладкая? Погромче. Мы не расслышали, – он снова улыбнулся, наклоняя голову. Добрый дядя, бля.

– Я отдам вместо себя… – Олеся взвизгнула, забилась на кровати, отчаянно молотя по вонючему матрацу кулачками.

– Кого? Кого, Олеся Сергеевна?

– Гену, – она обмякла, ужасаясь собственному предательству, и замолкла, переставая плакать.

– Скажи, что мы все услышали, чтобы Хобот слышал. Громко и чётко скажи, – продолжал издеваться Костян.

– Я отдам вместо себя Гену, – Олеськино сердце остановилось.

– Вот, почему я презираю баб, Хобот, – развёл руками Костян и равнодушно потянулся за обрезом, – А ты – мужик. Ты бы никогда её не отдал. Жаль, что я тебя потерял, – он резко поднял оружие и выстрелил Хоботову в лицо. Ошарашенные Бык с Падлой разбежались в разные стороны, пытаясь увернуться от брызг крови. Навсегда обездвиженное тело Гены рухнуло на пол с гулким звуком.

– Ну, на хуя, Костян? Я уже настроился, – захныкал Зюзя.

– Какой же ты уёбок, Зюзя, – грубое лицо Костяна скривилось в брезгливой гримасе, – Приберите тут, тело в мешок, похороним по-человечески. Хобот был смелым пацаном, но проявил слабость. Синица – теперь моя собственность, она моего наследника носит. Кто её тронет без моего разрешения, казню, – произнёс он покровительственно, – Со мной пойдём, – бросил впавшей в ступор Олесе, – Чё сидишь? Ты теперь моя баба, Синица, будешь ласковой – одарю, будешь быковать… но ты быковать не будешь. Я думал в тебе хоть какой характер есть, ошибся… – он презрительно сплюнул прямо на давно не мытый пол… пол, забрызганный кровью Гены. Её Гены.

Обезумевшая от горя Синица заорала так, что зазвенели стёкла, а у мужиков вытянулись лица, она кинулась на Костяна, собираясь расцарапать ему морду, но тот легко её остановил, схватил за горло, притянул к себе.

– Орать подо мной будешь, – произнёс желчно, – А сегодня не шуми. Ты всё больше мне нравишься, сладкая. Поедем к доктору, я не хочу, чтоб у тебя случился выкидыш. Мы тут все немного голову потеряли. Из-за тебя. Всё из-за тебя.

Глава 32. Покровитель

Несколько дней Олеська металась в горячке, воя, как избитая собака, и кидаясь с кулаками на врачей. «Заботливый» Костян определил её в одноместную палату, приказал медсёстрам строго следить, чтобы ничего с собой не сделала, но сам её не навещал.

– У тебя пневмония, девонька, а ты в положении, ребёночка пожалей, не чуди, – уговаривала Олесю, привязанную ремнями к кровати, пожилая санитарочка, – Ребёночек чем виноват? Поешь кашку, не глупи, тебе надо хорошо кушать.

– Ребёночка, – произнесла Олеська заунывным голосом, – Это Генки Хоботова сын. Наш с Генкой, – улыбнулась она горделиво, – Только нет больше Генки. Убили его, убили, – она снова завыла, отворачиваясь от протянутой ложки.

– Гена будет рад, если ты сохранишь вашему сыну жизнь. Не надо упрямиться. Сделай это ради Гены. Ты же любила его?

Олеся задумалась. Любила ли она Гену? Любила ли Игоря? Кого она любила, чьи чувства берегла? Прав Костян, шалава она последняя, легла под одного, потом под другого. Добровольно. Никто не принуждал.

– Я не знаю, – ответила она честно, – Он хороший был, так целовал меня, так любил… Знаешь, какие у него плечи? У-ух. Он меня одной рукой мог поднять. Генка, мой Генка… Только мой и ничей больше.

– Значит, ваш сын будет сильным. Он тебя защитит, в обиду не даст…

– Защитит? – Олеся встрепенулась.

– Обязательно защитит, но только, если ты сама сейчас о нём позаботишься, его защитишь. Не позволяй никому убивать своего ребёнка: ни людям, ни обстоятельствам. Борись, будь сильной, прояви характер.

Олеське вспомнились обидные, но правдивые слова Костяна о том, что у неё нет характера.

– У меня есть характер, – произнесла уверенно и открыла рот, позволяя санитарочке себя покормить.

С того момента Олеся приняла решение бороться. Бороться за жизнь их с Геной сына. В том, что это будет мальчик, она уже не сомневалась.

***

Через три недели Олеся выздоровела. Костян лично забрал её из больницы и отвёз в свою квартиру. Даже при блатном папе Олеся никогда таких квартир не видела: огромная, шикарная, вся в красивых коврах, с прихожей, похожей размерами на футбольное поле. Возле дальней стены Олеся увидела лестницу с узорными перилами. Вход на второй этаж? Да ладно. Екатерина вторая-Великая нервно поглядывает из кустов.

Сам Костян выглядел как преуспевающий человек: коротко стриженный, гладко выбритый, хорошо упакованный и подтянутый. Даже слегка помолодел. Прекратил бухать? Занялся здоровьем? На его запястье красовались часы с металлическим браслетом. С Горюшка снял?

– Подфартило на старости лет, прикинь? – заметил Костян с нескрываемой гордостью, приглашая Олесю войти, – Сам охуеваю от своей хаты, не могу… адаптироваться, – он довольно заржал, радуясь, что нашёл подходящее слово, – Ещё толком не развернулся, а уже прёт. И это всё ради тебя, ради моего будущего внука, – он зловеще Олеське подмигнул, – Разувайся, в спальню иди. Буду тебе инструкции давать, – он кивнул в сторону дальней комнаты.

– В спальню? – Олеся сглотнула.

– Ну, да, – Костян скинул с себя пальто, швырнул его как попало на комод, – Туша, ёбаная коза, где ты шляешься? Помоги Олесе Сергеевне.

Туша? Какая ещё Туша? Олеся впала в ступор. На неё налетела совсем молоденькая юркая девка в коротком платьице и принялась стягивать с Олеськи шубку, наклонилась, чтобы помочь снять сапоги.

– Молоко кипятила, Константин Геннадьевич, не могла отлучиться, – принялась оправдываться она тоненьким голоском.

– Так и скажи, что порнушку смотрела, блядища, знаю я тебя, – рассмеялся Костян. К удивлению Олеси, девка не обиделась, а лишь похотливо улыбнулась и прыснула, – Туша – нимфоманка, ебётся, как швейная машинка, – объяснил Олесе, – По хозяйству шуршит по всем направлениям. Только вот гандоном не пользуется, шалава, – Костян хлёстко шлёпнул девку по мягкому месту, отчего та счастливо взвизгнула, – Я её к себе на службу забрал, пока лечится. Триппер поймала, прикинь?

Кто-то с удовольствием обслуживает ужасного вонючего Костяна? Олесю это удивило. Хотя внешне он определённо изменился в лучшую сторону и… не вонял.

– Приятно познакомиться, – Олеся жалко Туше улыбнулась.

– Брось, Олеся Сергеевна. С клячами дружбу водить необязательно. Командуй, ты здесь хозяйка. Пока я так хочу, – Костян глубокомысленно подмигнул, – В спальню иди, не задерживай.

Олеся покорно прошла в спальню и боязливо огляделась. Относительно небольшая комната в розово-голубых тонах была похожа на домик куклы Барби. На стенах, шкафе и даже на потолке висели многочисленные зеркала, отчего пространство выглядело бесконечным. На кровати валялся тот самый плюшевый медведь, которого Горе ей подарил. Большие, светлые окна были занавешены тонкой ажурной тюлью, огораживая уютную нишу многогранного эркера. Рамы на окнах были из настоящей древесины, Олеся в этом разбиралась.

– Нравится? Спальня для принцессы, – Костян бесцеремонно подтолкнул Олесю вперёд, по-хозяйски оглаживая её попу, – Насчёт Туши не переживай, я её не ебу, я только твой, – Олеська с ужасом увидела его хищное отражение в зеркале и поспешила отвернуться.

– Я не против, я ни на что не претендую, – зачем-то произнесла она, чувствуя, что во рту пересохло. Всё-таки придётся лечь под Костяна? От одной мысли об этом ей стало дурно.

– Попробуешь со мной, ещё ревновать будешь, сладкая, – он потянулся губами к её уху, и Олеся испуганно отстранилась, – Чё такая зашуганная? Я ласковый, – тон его голоса стал низким, пробирающим на самого нутра. Олесю затрясло, – Какая ты нежная, как оленёнок.

– И поэтому вы меня братве отдать хотели? – не сдержалась Олеся, яростно взглянув на отражение Костяна в зеркале.

– Я бы никогда тебя не отдал. Разве ты ещё не поняла? Я как пацан гнался за тобой, чтоб эти тупые ублюдки тебя не обидели, – серые, глядящие прямо в душу глаза Костяна заволокло чем-то, вроде мечтательного тумана, – Не только Хобот голову потерял.

– Так вы… вы просто издевались?! Над Геной издевались?! – Олеська была близка к истерике. Одним движением Костян повернул её к себе лицом и заглянул в глаза, будто хотел загипнотизировать.

– Я всегда получаю то, чего хочу. Вот и всё, – произнёс он чуть слышно.

– Вы и Игоря… Вы же следили за Геной… Знали… – Олеся осеклась.

– Горе – мой сын, чё хуйню несёшь? – Костян резко её отпустил, – Хотя, зная ваш блядский народ, ни в чём нельзя быть уверенным. Горе был ссыкливый и тупой, не в меня. Бабы – это зло. Присядь, – он жестом велел ей сесть на кровать, а сам устроился в кресле напротив, – Короче так. Для народа ты Олеся Сергеевна Синицкая, мать моего будущего внука. Для братвы – просто Синица, баба, которая исполняет все мои желания. Скажу лечь с приличным человеком – ляжешь, скажу раздвинуть ноги для уважаемого гостя – раздвинешь, скажу послать фраера на хер – пошлёшь слово в слово и без самодеятельности. Себя ты должна держать в хорошей форме, не обжираться, не реветь, на докторов не скупиться, одеваться согласно мероприятию.

– Но я беременна, – от сказанного у Олеси помутилось в голове. Раздвигать ноги? Только не это!