Магдалина Шасть – Он хороший (страница 36)

– Мне кажется, что да, но точно сказать не могу. Последнее время он стал грубым, несдержанным, – Олеся всхлипнула, снова вспоминая огромной кулак Игоря перед своим носом.

– Он тебя побил?

Можно ли говорить об этом с мамой?

– Да, – обронила Олеся едва слышно.

– Серёжа одержим идеей породниться с Белозёрским, он считает его хорошей партией для тебя. Серёжа – умный человек, он знает, что делает, – мама выглядела задумчивой, – Ты же сама выбрала Игоря, хотя мне очень нравился твой рыженький… Папа лишь согласился с твоим решением, и я это приняла. Да, я побаиваюсь Костю, но приняла же… из-за тебя, из-за Серёжи. Почему ты опять всё портишь? Ты спровоцировала Игоря, скажи?

Блять! Даже если спровоцировала! Разве можно избивать беременную женщину? Да даже просто женщину…

– Н-нет, – Олеся отвернулась.

– Такие люди не прощают измен. Ты изменила Игорю? – как мама догадалась? – Или что-то около? Может быть, надерзила? – её голос стал вкрадчивым, – Ты всегда была непослушной, Олеся, а с Игорем так нельзя. Не думаю, что он накинулся на тебя просто так. Что случилось?

– Ничего, – Олеся прикрыла глаза. Мама ей не помощник.

– Игорь – не Гена, вертеть им не получится. Ты слишком импульсивная, я всегда говорила, что ты нарвёшься на грубость. У тебя отвратительный характер, как только тебя этот бедный мальчик терпел! – мать схватилась за голову, – На месте Гены я бы давно тебя проучила.

– Мама! – Олеся и сама понимала, что отчасти мама права. С Генкой Олеся поступила жёстко.

– Послушай меня: ты беременна, и этот ребёнок должен родиться в полноценной семье. Ты не должна была вступать в половые отношения до брака, мужчины не прощают такого поведения. Я сто раз тебе об этом говорила, Олеся! – мамин тон стал покровительственным и строгим, как у секретаря парткома, – Сейчас ты для него подстилка, а у подстилок нет права голоса…

– Да задрала ты мне нотации читать! – выкрикнула взбешённая Олеся прямо матери в лицо, – Подстилка, не подстилка, я – человек! И пошла ты к чёрту!

– Чё? – мать выглядела ошарашенной.

– Чё? Хуй через плечо! – Олесю понесло, – Теперь и ты подстилка Константина Геннадьевича, и даже папа! Ты чё, ещё не поняла, с кем мы связались?! Он возьмёт у нас всё, что ему нужно, и закатает всех в асфальт. И меня, и тебя, и отца, даже Горюшко своё не пожалеет. Он – бандит, беспринципный, хитрый и циничный, а ты – дырка для него, а я – кукла. Знаешь, почему он ТАК на тебя смотрит?

– Почему? – кажется, мать испугалась.

– Оценивает, куда тебя определить: на свой вонючий хер или в бордель, – Олеся поперхнулась и закашлялась.

– В какой бордель? – мамины глаза округлились.

– Свой бордель «Любаша», который он переименует в брачное агентство имени меня. Мальчики, девочки, все хотят познакомиться. Любовь менять всё. Отличная идея, мама, – Олеся вдруг испугалась. Зачем она всё это вывалила? – Ладно, не обращай внимания.

– У тебя истерика, – Олеся почувствовала, что мама всё поняла, – Это гормоны, дочка, береги себя, – она собралась уходить.

– Необязательно говорить об этом папе.

– Разумеется.

На секунду озадаченная мать задержалась в дверях и повернулась к дочери, внимательно её разглядывая. По всему было видно, что Олеськин рассказ сильно её поразил – она даже забыла обидеться на грубость.

– Ведь ты же пошутила сейчас, насчёт борделя?

– Разумеется, – ответила Олеся её словами.

– Вот дерьмо, – тихо выругалась мама и вышла.

Глава 30. Начало 90-х. Побег

Олеся шла на поправку и с ужасом думала о том моменте, когда Игорь приедет забирать её из больницы. Пасущего Олеську паренька убрали, но крепкие больничные замки охраняли её ещё надёжнее. Костян любезно разрешал родителям навещать её, но эти кратковременные, лишённые откровенности встречи Олесю не радовали. Папа выглядел так, как будто о её просьбе забыл, мама и вовсе угрюмо помалкивала.

Олеся была уверена, что мама закатила папе скандал, но тот умело заткнул ей рот. Папа убеждать умел. Как бы мама не хорохорилась, лидером в их семье был именно отец. Он умудрялся сохранять свой авторитет даже несмотря на регулярные пьянки.

Гена, конечно же, так и не объявился. Находился ли он в Ростове или просто на неё забил Олеся не знала. Слова матери о «проучить» всё чаще всплывали в её голове, и предположение о том, что Хоботов не станет её спасать, казалось до боли логичным.

Олеся кидала Гену несколько раз. Всякий раз возвращалась и снова кидала. Он будет последним дураком, если опять ей поверит и подпишется из-за неё на опасное дело. Правильнее было бы положить на легкомысленную Олеську болт: взял своё и до свидос.

Нападение Игоря тоже выглядело понятным: приревновал, вышел из себя. У таких людей, как Горе и Костян, свой кодекс чести, и женскую измену они не прощают. А Олеся изменила. Изменила и не раскаивается. И ещё бы изменяла, хоть всю жизнь. С Хоботовым ей было хорошо. Любовь это или что-то ещё Олеся не понимала, просто тянуло к рыжему и всё. Может быть, из вредности, наперекор циничной грубости красавчика Игоря?

Или всё-таки влюбилась?

Мысли о предстоящем браке вселяли в неё животный страх: если Игорь снова захочет её жестоко изнасиловать, ему никто не помешает. В статусе жены она станет ещё более беззащитной. От воспоминаний о невыносимой боли сводило низ живота.

В то утро Игорь заявился к ней с огромным белым плюшевым медведем подмышкой и с пакетом в руках. Как всегда модный, с зачёсанными назад осветлёнными волосами, яркими карими глазами, часами с металлическим браслетом… только вот совсем чужой и ненавистный.

– С Новым годом, киса! Собирайся, пора домой, – он торжественно вручил ей медведя, швырнул пакет на кровать, – У нас в субботу свадьба.

– В субботу? – во рту у Олеси разом пересохло, – Уже?

– А чё тянуть? Ты брюхатая вон, – он улыбнулся и вдруг притянул её к себе, выдыхая ей в лицо морозный воздух, – Ну, прости меня, киса. Я ревнивый дурак. Я ревную, потому что… очень тебя люблю, – Игорь посмотрел на неё ТАК, что Олеська поняла: НЕ любит, – Как подумаю, что ты с кем-то… киса, – он потянулся к ней губами, Олеся в ужасе отшатнулась, – Собирайся, пять минут даю, жду у входа, – он резко её отпустил, злобно сверкнув чайными глазами, – На улице нас ждут журналисты, ресницы подкрась, на урода похожа, – швырнул в неё косметичку и вышел.

Так вот почему медведь… Для журналистов.

Да пошёл он. Не будет Олеська краситься! Она заглянула в пакет: новая шубка из каракуля. Предусмотрительно. После его «любви» её модное пальто похоже не неопрятные лоскуты ткани.

– Мудак, – выругалась Олеся, – Мудак…

Дверь распахнулась, и Олеся вздрогнула. На пороге стоял Костян. В стильном чёрном пальто, побритый и надушенный, но Костян.

– Опять глаза на мокром месте. Чё вы как малые дети, не можете договориться. Ну, вспылил мужик, но раскаивается же… ты женщина и должна быть мудрее, – он заботливо наклонился и вытащил из пакета шубу, – Послушай меня, уважаемая Олеся Сергеевна, – Я этого мудака лично придушу, если он тебя обидит. Поняла? Штаны-то надень, там мороз, – он уставился на её ножки с самым понятным интересом, – Хороша ты, сладкая. Как бы я тебя трахал… Любишь рачком? – он мечтательно причмокнул, – Но не сегодня. Одевайся, я отвернусь, давай-давай, нам ещё интервью давать. Не ссы, золотце, всё будет по закону.

Добрый дядя, бля! Но его защита – единственный козырь, который у неё сейчас есть. Нужно выживать. Олеся опустила голову и начала покорно собираться.

Словно в тумане она вышла, вслед за мужчинами, в больничный двор и зажмурилась от фотовспышек. Действительно, журналисты. Костян что-то говорил, Игорь счастливо улыбался, Олеська почувствовала, что голова закружилась.

– Стоп-стоп, нам нехорошо, все вопросы потом. МЫ в положении, – Костян подхватил Олеську под локоть, провожая к её к чёрному «Мерседесу», – Увози её, потом возвращайся, – приказал Игорю.

– А если она смоется? – Горе бросил в сторону Олеси хмурый взгляд.

– Ну куда она смоется, Горюшко? Олеся Сергеевна умная девочка, Константина Геннадьевича не подведёт. Ты же не подведёшь меня, сладкая? Да не бойся, отвечай, я Горю хер отрублю, если он тебя обидит, – Костян улыбнулся. Даже зубы его теперь выглядели по-другому – переобулся в серьёзные люди? – Надо было мне самому на ней жениться, от тебя один геморрой, уёбок, – но суть осталась та же. Игорь зло сплюнул.

– Это моя баба, – буркнул он сквозь зубы.

– Да и староват я для юной красавицы, – Костян мило Олеське подмигнул, отчего та вжала голову в плечи, – Поезжайте домой, дети, не ссорьтесь. Сентиментальным я становлюсь, старею…

Всю дорогу Горе молчал и хмурился, но Олеся была этому только рада. Разговаривать с «женихом" ей было не о чем. Что ей теперь делать Олеся не понимала, и утешало её лишь странное покровительство Костяна: пугало, но вселяло надежду, что её не тронут хотя бы сегодня. А завтра будет завтра.

– Не смей на Костяна облизываться, я вас обоих порешу, – заявил Горе, паркуясь возле подъезда их дома. Он совсем ёбнулся? На какого Костяна? От напряжения и страха Олеська не удержалась и хихикнула, тут же замерев в ожидании оплеухи, – Чё ржёшь? Думаешь обделаюсь перед ним? – он уставился на неё тяжёлым взглядом.

– Ему лет пятьдесят, он старше моего папы, – поспешила Олеся оправдаться, – Зачем мне старик?