Магдалина Шасть – Он хороший (страница 34)

– Ну наори на меня, скажи, что я дура, – Олеске вдруг стало всё равно. Пусть Генка накричит на неё, пусть скажет, что не нужна, что терпеть её не может, но Гена упрямо молчал, – Гена, скажи хоть что-то… Мне плохо. Мне очень плохо, – она всхлипнула.

– Чё делать собираешься?

Обычный вопрос застал Олесю врасплох. А что она делать-то собирается? Даже в женскую консультацию не сходила, даже срок не знает. Пиздец полный.

– Не знаю. А чё мне делать?

Пусть Хоботов скажет, что ей делать. Пусть он примет решение, пусть позаботится о ней, и всё разрулит, ведь это он – мужчина.

– А я-то откуда знаю? Ты – женщина, тебе решение принимать. Скажи, чего ты сама хочешь? – Хоботов свернул в незнакомый проулок и припарковался возле здания, похожего на детский сад, – Я не жилетка, Олеся, не твоя подружка и не плюшевый медведь, которого можно потискать и выкинуть. Ты хоть понимаешь, что у меня на душе после твоей выходки? – он повернулся к Олесе, и она ужаснулась его взгляду, стальному, звериному, полному боли.

– Прости, – она вжалась в сиденье, опуская глаза.

– Ты из меня сердце вытрясла, всё, что у меня к тебе было, поломала, – голос Хоботова стал раздражённым, – Я же любил тебя, а ты, как садистка, растоптала меня…

Опять сопли жуёт? Он мужик или кто?

– Да задрал ты сопли жевать! Чё ты вечно сопли жуёшь?! – завопила Олеська яростно и вцепилась в дверную ручку, чтобы выскочить, соскочить, уйти в свою боль и несчастье, но Хоботов схватил её за ворот пальто, не давая убежать, – Отпусти, отпусти, дурак!

– Сопли жую? – взревел Гена, задыхаясь от ярости, – Сука ты, Синицкая, маленькая вредная сука! Ща трахну тебя прямо здесь и на мороз голую выкину, вот и посмотрим, кто из нас будет сопли жевать!

– Отпусти, идиот! – от ужаса Олеся разревелась и принялась беспомощно барахтаться, пытаясь вырваться из цепких лап, – Мне нельзя, я беременная, я в положении, – её отчаянно затрясло, – Отпусти, Гена, пожалуйста. Пожалуйста, Гена.

Его рука скользнула под её шапку, срывая её и наматывая на кулак волосы.

– Красивая… – бархатистый, низкий тембр Генкиного голоса странно возбуждал, заставлял подчиняться, – Захлопни дверь, на меня посмотри, – смесь ужаса и сексуального возбуждения сделали Олеську покладистой. Она покорно повернулась и утонула в его огромных, заполнивших всю радужку зрачках. Крепкие Генкины губы встретились с её солёными от слёз губами, и всё тело объял невыносимый огонь желания. Олеся хотела Хоботова, боялась и хотела. Он прервал поцелуй, и Олеськино дыхание сбилось, голова стала пустой и лёгкой, – Скажи, что хочешь меня, – приказал Гена хрипло.

– Хочу, – Олеся не врала, её всю било от желания наброситься на Генку прямо здесь.

– Громче, – Хоботов явно наслаждался её состоянием.

– Хочу. Хочу, Гена!

– В дом пойдём, здесь холодно. Вылазь.

– А?

– Я здесь живу.

Вот Хоботов, вот хитрожопый лис, заманил её в свою берлогу и не стесняется!

Олеська покорно поднялась с Генкой на второй этаж, зашла в его квартиру. В нос ударил запах сырой штукатурки и одиночества. Сексуальное желание немного притупилось, но остался страх. А вдруг Генка приведёт свою угрозу в исполнение? Трахнет и выкинет?

– Чай будешь? – кажется, ничего плохого Гена делать не собирался, и Олеся потихоньку расслабилась.

– Ну, давай, – согласилась она, оглядывая Генкино убежище. Прихожая была так себе: обшарпанные обои в мелкий цветочек, разбросанная по полу мужская обувь, какие-то ящики в углу.

– Иди в комнату, раздевайся.

Олеся стеснительно сглотнула. Раздеваться? Ага, щас. Она прошла в комнату и стащила с себя верхнюю одежду, присела на продавленный диван.

– Так себе у тебя тут, – объявила хлопотавшему по хозяйству Гене, – Неуютно.

– Зато сам себе хозяин, – он поставил на стол стакан с чаем, достал вазочку с конфетами. Дамский, угодник, блин, в этом весь Генка, даже суровая преступная жизнь его не поменяла.

– Это да.

Хоботов уселся рядом, и оба замолчали.

– Я мог бы предложить тебе сбежать, но боюсь, что это не поможет, Олесь, – заявил Генка, наконец, – Ты чай-то пей, а то остынет.

– Не хочу я никакого чая! – по щекам Олеськи потекли слёзы, – И домой я не хочу. Игорь… он грубый, он… – она окончательно расстроилась и разревелась, – Я его боюсь, Гена.

– Иди сюда, не реви, – Генка притянул её к себе, прижимая к груди и зарываясь носом в волосы, – Как же ты вкусно пахнешь, Олеська, я так по тебе скучаю… – его губы скользнули по её виску, прижались к векам, вытирая слёзы.

Олеся сама его поцеловала. Повалила на диван, забираясь сверху. Раздевала и целовала, наслаждаясь каждым миллиметром его кожи. Целовала мускулистую грудь, ключицы, широкие мужественные плечи, забинтованную кисть, проработанный пресс и неожиданно тёмную для рыжего полоску волос на его упругом животе. Её губы без устали исследовали его тело, и ей хотелось целовать его ещё и ещё, хотелось, чтоб он стонал от удовольствия и просил не останавливаться.

Она решилась на самую интимную ласку без тени сомнений. Всё казалось настолько естественным и логичным, что Олесе не было за себя стыдно.

Генка. Её Генка. Только её и ничей больше. Пусть запомнит её такой, нежной и бесстыдной. Пусть никогда её не забывает. Олеся не позволит Гене себя разлюбить, не позволит себя бросить.

Ей хотелось отдать хотя бы малую часть того, что она у него отобрала, компенсировать все убытки, поблагодарить за бесконечное терпение. От запаха его возбуждения её тело стало отзывчивым на прикосновения, а лоно наполнилось влагой.

Почему она так долго его мурыжила? Почему не разрешала делать с собой всё, чего ему хотелось? Почему не отдалась первому? Дура, полная дура!

– Остановись, я сейчас не сдержусь, – он мягко её от себя отстранил и принялся торопливо раздевать – на разгорячённой Олеське всё еще была целая куча одежды, – Не бойся, я буду нежным.

Хоботов не обманул, их близость была чем-то бесконечно волшебным. Олеся почувствовала, как внутри всё сжимается от наслаждения, с её губ сорвался тихий стон, перед глазами всё поплыло. Сладострастные судороги накатывали на неё снова и снова, и от напряжения тело выгнулось гибкой дугой.

– Я люблю тебя, Олеська, – услышала она его горячий шёпот над самым ухом и заплакала от радости.

Пробуждение от страсти было тяжёлым. Гена ничего не говорил, а Олеся боялась поднять свою голову, лежавшую на его плече, и увидеть в глазах парня равнодушие или что-то похуже. Он обнимал её обнажённое тело и молчал.

Потом погладил по волосам. Олеся решилась.

– Я не хочу быть с Игорем, он… плохой человек. Не хочу, Гена, что мне делать? – она доверчиво уткнулась Гене носом в подмышку, – Я была дурой, полной дурой. Гена, прости меня. Мне кажется, что я тебя…

– Успокойся, – Генка резко её прервал. Видимо, не желал слушать её сбивчивые признания, – Просто уйти не выйдет. Ты должна вернуться к Горю. Сбежать от него не получится, не сейчас, Костян нас из-под земли достанет, а ты в положении. Не суетись, Олесь, переждём.

– Но он требует, чтоб я вышла за Игоря замуж.

– Выходи замуж, – Гена заворочался, – Сделай вид, что всё хорошо, не провоцируй его. Одевайся, Олесь, я и так слишком задержался. Костян может что-то заподозрить, поехали.

– Но я не хочу жить с Игорем! Он… груб со мной, – Олеся неохотно привстала, потянулась за бельём.

– Он всего лишь человек, а люди смертны. Если надо будет, я… его грохну. Вставай, поехали, у меня плохое предчувствие, – Генка поднялся и принялся быстро одеваться, – Давай-давай! Я что-нибудь придумаю, обещаю.

Уже через пять минут Олеська сидела в Генкиной машине. Они молча преодолели расстояние до её дома, и она покорно вышла из автомобиля, не проронив ни слова.

– Надо потерпеть, – бросил ей Генка вслед и тут же тронулся с места. Олеся осталась одна.

Она неспеша поднялась на свой этаж и… застыла от ужаса. Из дверного проёма их квартиры на неё смотрел Игорь. От его взгляда, полного животной злобы, ей стало нехорошо. Она поняла, что Игорь знает ВСЁ.

– С кем ты была? – произнёс он перекошенным от презрения ртом, – Кто тебя подвозил, сука?

От его голоса, сиплого, угрожающего, у Олеси подогнулись коленки.

– Я…

– Чё мямлишь, тварь? – одним коротким рывком Игорь схватил её за руку, втаскивая в квартиру. За Олеськиной спиной хлопнула со всей дури дверь, на голову посыпалась штукатурка, – Ты чё, шалава, с Хоботом ебёшься?

Глава 29. Наказание

Тяжёлая оплеуха обожгла левую Олеськину щёку, а сама она отлетела в сторону, больно ударившись бедром о трюмо.

– Говори, сука, с Хоботом еблась? – когда-то красивое лицо Игоря стало безобразным, а его стеклянные глаза не оставляли сомнений в том, что он под наркотой. Олеся бросилась, спотыкаясь и постанывая, в комнату, – А ну стой, тварь!

– Нет-нет, Игорь, он просто меня подвёз! Его мой папа попросил, позвони и сам у папы спроси, – принялась оправдываться она, потирая горевшую щёку, – Если б я хотела быть с Хоботовым, я бы не стала с тобой знакомиться. Я верна тебе, честно.

– Честно-пречестно? – Игорь улыбнулся, снова принимая свой обычный щегольской вид, – Ну, тогда ладно. Я ревную тебя, киса. Пойдём в спальню, детка.

Он догнал Олеську и вцепился в её пальто, резко его дёргая. По полу покатились пуговицы, послышался треск рвущейся ткани.

– Игорь, не надо, я сама разденусь, пальто порвётся, – запричитала Олеся, задыхаясь от ужаса. Меньше всего ей хотелось сейчас «любви» со взбесившимся, явно неадекватным Горюшко.