Магдалина Шасть – Он хороший (страница 16)

Впервые она посмотрела на частую ругань родителей другими глазами. Нужно поговорить с отцом, нужно убедить его, что мама не в себе. И с матерью поговорить! Неужели она настолько дура?

Мать оказалась дома. Она шумно гремела тарелками, активно хозяйничая на кухне. Не в меру активно хозяйничая.

– Нам надо поговорить, мам, – заявила Олеся с порога, решительно стаскивая с себя зимние ботинки.

– Куда тушёнка делась? – мамин голос прозвучал глухо и безжизненно.

– Я съела, – соврала Олеся, чувствуя, как жар заливает щёки.

– А…

Если мама не ругается, всё действительно хреново.

– Мама, тебе нельзя разводиться с папой! Никак нельзя, слышишь? – Олеся прикрыла дверь кухни, чтобы маленькая Соня не подслушивала, – Если папа выселит… нас, – она хотела сказать «тебя», но «нас» прозвучало драматичнее, – Мы не выплывем, понимаешь? Твои клиентки перестанут к тебе обращаться, нам придётся жить в коммуналке, мы погибнем, мам!

– Но у него баба другая! Любовница! – выкрикнула мать зло и швырнула тарелку в раковину. Послышался звон битой посуды.

– Мама, – Олеся ни на шутку испугалась, – Не отдавай ей его, мам! Не отдавай, пожалуйста! – что угодно, только не мачеха! – Надо бороться. Ты победишь, я верю.

– Да не хочу я за этого помойного пса бороться! Не хочу! – мать вскинула руками и присела на стул с резной спинкой, словно растеряла все силы.

– Тогда борись за квартиру нашу, за всё вот это, мам, – Олеся раскинула руки и обвела красноречивым взглядом красивый кухонный гарнитур, которым могла похвастаться не всякая советская семья, – Я видела, как живут ПРОСТЫЕ люди. Не надо, мам.

– Но гордость! Как же моя гордость? – голос матери стал совсем безжизненным.

– Ты сама говорила, что они все одинаковые, мам, – напомнила Олеся, – Или ты хочешь отдать ЕЙ нашу квартиру?

– Я знаю, что сделаю, – кажется, мать приняла решение, – Он будет на коленях прощения вымаливать!

– Что сделаешь, мам? – отчего-то Олеся испугалась.

– Я в партком пойду! Я на них пожалуюсь! Это же разврат, порок…

– Может, лучше ЕЁ припугнуть? Ты знаешь, кто она? – в голове Олеськи созрел коварный план. А что, если встретить папину любовницу в тёмном переулке? Подговорить Генку и его корешей? Генка всё равно уже на учёте…

– Припугнуть? – лицо матери оживилось, – Да я ей волосы повыдираю, овце!

– Не надо, мам. Зачем руки марать? – Олеська подмигнула, – Для этого есть дворовые хулиганы.

– Опять за своё, Олеська? – пожурила мать, но её глаза лихорадочно заблестели, – Тянет тебя к разному криминалу, плохо закончишь, дочь.

– Это лучше, чем в парткоме позориться, – Олеся загадочно улыбнулась.

– Хм… а и давай попробуем!

– Кто она? Как зовут? Где работает?

В тот вечер Олеська набрала Генку сама. Ответил его брат.

– Прошу вас передайте Гене, чтоб позвонил Олесе Синицкой. Это вопрос жизни и смерти, – заявила она в телефонную трубку, облизываясь в предвкушении азартного преследования, – Очень вас прошу.

Как же соскучилась она по настоящим приключениям! Ужас как!

Глава 15. Сделка

– Припугнуть? – серые Генкины глаза, обрамлённые бесцветными ресницами, смотрели на Олесю хмуро и недоверчиво, – А чё своего братика не попросила? Тебе же с ним интереснее, чем со мной.

– Обиделся, Ген? Ну, ты меня тоже пойми, от тебя бензином за три километра разило, я разозлилась. Думаешь, приятно…

– Ладно, понял я.

Они с Хоботовым встретились в подъезде её дома. На просторной лестничной площадке было тихо и тепло, на подоконнике стояли цветочные горшки с алоэ. Сегодня Гена оделся поприличнее, от него даже пахло чем-то приятным: то ли карамельной конфетой, то ли жвачкой.

– Ну так чё, поможешь? – Олеся слегка прикоснулась к Генкиному рукаву и тут же отдёрнула руку, будто испугалась.

– А чё мне за это будет? – Генка потянулся за цветочным листом, – Это алоэ? Прикольно. Можно к болячкам прикладывать, – Я оторву один?

– Отрывай, не жалко. А чё ты хочешь, Ген? – Олеся почувствовала, что во рту пересохло от волнения. Вдруг Генка соскочит? Или затребует такое, на что Олеся не решится.

– Ну, не знаю… Давай для начала поцелуй, а я потом подумаю, – Генка скосил на неё ставшие хитрыми глаза.

– Ты офигел? Как это «для начала»? То есть я с тобой целоваться должна, а ты ещё подумаешь? – принялась возмущаться Олеся, стараясь скрыть, что предложение очень её смутило. Всё-таки она никогда и ни с кем не целовалась, просто банально не умеет.

– Ты меня на криминал толкаешь, Олесь, я должен быть замотивированным.

– Замоти… чё?

Ну, и загнул Хоботов. А так-то и не скажешь, что умные слова знает.

– Так и скажи, что целоваться не умеешь, Синицкая, – парень широко улыбнулся, обнажая неплохие зубы. В этот раз он не краснел, а вот Олеська почувствовала, что заливается краской, – Чё покраснела? Не умеешь, да?

– Пошёл ты, дурак, – Олеська окончательно смутилась.

– Значит, я буду первым, – Хоботову её смущение явно нравилось.

– Иди ты, не будешь, – Олеська сделала шаг назад, но проворный Хоботов поймал её за руку и решительно притянул к себе, захватывая в плен крепких объятий. Его сильные руки оказались на её талии, а грудь упёрлась в его плечо. От их нечаянной близости у Олеськи голова пошла кругом. Ей не было неприятно, ей было и хорошо, и страшно.

– Отпусти, – промямлила она едва слышно и облизнула пересохшие от волнения губы. Щёки больше не горели, вся кровь оттекла от головы куда-то в живот.

Хоботов не собирался её отпускать. Он развернулся к ней всем корпусом и максимально приблизил своё лицо к её лицу. Их носы встретились, Олеська испуганно дёрнулась и тут же ощутила вкус солёных Генкиных губ.

Ой, мамочки! Чё делается-то?

Олеське хотелось заорать и вырваться, но она почему-то этого не сделала. Генка слегка провёл языком по её нервно стиснутым губам и выпустил из горячих объятий. Её коленки малодушно подкосились.

– Так противно? – Генка выглядел расстроенным.

– Н-нет, – Олеська не знала, что сказать.

– А чё тогда трясёшься, как будто я тебя изнасиловал?

– Я… это, – Олеська злилась на своё замешательство, но сделать ничего не могла. Она вдруг поняла, что её реально трясёт.

– Послушай, Олесь, ты мне правда очень нравишься, и я не сделаю тебе плохо. Если я тебе противен, я уйду и никогда не буду тебя доставать. Просто скажи мне: тебе… было неприятно? – Гена сделал шаг к ней навстречу, и Олеська машинально отступила, – Так я и знал. Я тебе не нравлюсь, – парень сдвинул белёсые брови и отвернулся, – Я никому не нравлюсь. Я страшный и стрёмный.

– Ген, ты чего? – удивлённая Генкиной сентиментальностью Олеся попыталась взять себя в руки, – Я просто испугалась, – принялась оправдываться она, злясь на себя, что трясётся, как дурочка, – Ты… такой сильный, я просто испугалась.

– Испугалась, что я тебя обижу, да? Разве я похож на урода, который обижает девчонок?

Олеська вдруг разозлилась: что с ним такое, стоит тут, сопли жуёт, как будто это она его в охапку хватала.

– Задолбал ты, Хоботов, ныть, – она резко выдохнула, пытаясь обрести прежнюю уверенность, – Твой ответ «нет»? Не будешь мне помогать? Ты же девчонок не обижаешь? Мог бы сразу сказать, а не лезть ко мне со своими слюнями. Брехун ты и… ссыкло!

– Чё? – Генка нахмурился и сжал кулаки, – Чё сказала?

– Чё слышал, – Олеська развернулась, собираясь уходить.

– А ну стой! – приказал Гена, снова хватая её за талию и прижимая к себе спиной, – Со слюнями? Ща будет тебе со слюнями, – он схватил Олеську за волосы, запрокинул ей голову и впился в покрывшуюся гусиной кожей шею зубами, отчего по её телу пробежало какое-то странное, но безумно приятное ощущение. Она не сразу поняла, что Генка больше не кусается, а целует её жадно, жарко, невежливо, втягивая кожу горячим ртом, чтобы оставить на ней следы засосов.

Наслаждение сменилось болью.

– Больно, ой! – Олеся попыталась вырваться.

– Я помогу тебе, Синицкая, но взамен ты подаришь мне свой первый раз, – прошептал он в её макушку, – Я буду твоим первым.

– Я не могу… я не знаю, не умею. Я не готова, – Олеська задыхалась. Страх перед Генкой достиг своего пика. Парень был настолько сильный, что мог сделать с ней всё, что угодно, не спросив разрешения. Зачем она связалась с ним, и… кто его научил вытворять такое? Его губы снова принялись терзать самое чувствительное место на её шее, отчего Олесю опять затрясло, – Гена…

– Ты сама решишь, когда это произойдёт, Олеся. Обещаю. Ладно, иди, не думал, что ты настолько трусиха, – произнёс Олеськин мучитель и рассмеялся… довольно, весело, издевательски. Не Генка Хоботов, а дьявол во плоти.